— За битого двух небитых дают, — с горькой усмешкой произнёс Пётр. — Быть посему.

— Побойся Бога, Питер! — воскликнул Лефорт, — Мы не биты вовсе, мы ретируемся пред обстоятельствами. Не турки против нас, а небеса.

— Верно говоришь, Франц, — оживился Пётр. — Мы отступим по велению небес. С таковой волей не поспоришь. Верно?

И все были согласны.

К тому ж приходили добрые вести от Шереметева. Он с казаками гетмана Ивана Мазепы взял некоторые татарские городки, устроив переполох меж крымцев. Они срочно подтянули татарскую конницу из Бахчисарая и других улусов. Всё ж не занапрасно труждались: Таган и Кызы-Кермен остались в руках Москвы.

С тем и въехали в Москву. Колокольным звоном встречала она сильно поредевшее войско, сиянием своих куполов, толпою посадских. Царь верхом на коне глядел победителем. В самом деле, он победил в себе досаду, обиду, робость. Он был полон боевого духа. Он не сдался.

Он мыслил о грядущей виктории.

В Посольском приказе собраны были все искусники по части дипломатии, знатоки языков, нравов и обычаев в разных царствах-государствах, исследователи характеров, одним словом, люди высокого ума и таковых же способностей. Их было не так уж много на Москве. Ну, может быть, каких-нибудь два-три десятка. Царь Пётр таковых отличал, понимая, что от них великая польза и прямой прибыток. Сами себя приказные называли хитрованцами, а свой приказ — хитрованства большое зерцало.

В этом содержалась некая истина. Они тщились обыграть иноземных посланцев, соблюсти выгоду своего отечества прежде всего. В том ничего зазорного не было. Всяк ищет своей выгоды в любом деле: будь то купечество, ремесло либо переговоры. Всяк норовит переговорщика, пред ним стоящего, убедить в своей правоте и бескорыстии. И дипломатия есть своего рода торговля. Но торговля интересами. Интересами владык — королей, царей, герцогов и прочих и их владений.

Где кончается дипломатия, там начинается война. А война, как известно, дело рискованное. А вдруг Марсово счастие отвернётся, а вдруг фортуна покажет своё коварство?

Молодой царь Пётр всё это понимал, ибо ум его опередил роды, и умом он был быстр, подвижен и порою проницателен. С некоторых пор он стал единовластен: двоецарствие окончилось. Братец его — немощный и великий богомолец, яко отец его благоверный, царь Алексей Михайлович, тож царь великий государь Иван Алексеевич V тихо опочил 29 января 1696 года. Правительница и зазорное лицо, как именовал её Пётр, была в затворе.

Вот что поразило воображение Петра: его братья помирали в один день со своим батюшкой, то есть в конце января. Впрямую это касалось Ивана — он умер день в день со своим отцом. А жития его было тридцать лет. Предшественник его царь Фёдор Алексеевич прожил на белом свете и того менее — двадцать лет. А короновался он аккурат 29 января.

По правде сказать, братец Иван никак, ну совершенно никак не мешался в дела правления, ни единым словом не переча Петру. И то сказать: был он слаб головою. Сестрица Софья — иное дело. За нею был любомудр князь Василий Голицын, и она дерзко говорила его устами.

Конечно, князь Василий был голова. Светлая голова. Но голова противная, потому как блюла интерес своей полюбовницы, стремившейся захватить и удержать за собою власть, что было противно всем заповедям и обычаям на Руси. Царевны обязаны были смирно сидеть в своём дворце и дожидаться жениха из иноземных принцев. А эта за малолетством своих братьев нежданно вышла из затвора и на плечах стрельцов вознеслась в правительницы. Ума она, разумеется, была непростого, изворотливого ума. Для правления его недостало, и тогда она высмотрела головастого князя Василия и отдалась ему.

Князь же Василий далеко глядел. Он мыслил вознести Софью в царицы и женитьбою на ней закрепить сей союз, понимая, однако, что идёт против нерушимого обычая. Думая: авось кривая вывезет и фортуна обернётся к нему передом.

Не вышло. Не сумел в полной мере оценить противную сторону — молодого Петра с его окружением. Понадеялся на свой незаурядный ум, на способности свои и на изворотливость. Был ведь головою Посольского и многих иных приказав и четей [22] , был, можно сказать, истинным правителем государства Московского, и никто ему перечить либо стать поперёк дороги не смел.

Государственный ум его, истинно государственный и широкий, опережавший своё время, не помог. Царь Пётр понимал его высоту, его значение, но примириться с ним не мог, как ни уговаривали его Голицыны, не могшие снести опалы княжьего дома, и прежде всего чтимый дядька и советник верный князь Борис Алексеевич Голицын, возглавлявший Казанский приказ. Правда, князь Борис был великий бражник и весьма почитал Ивашку Хмельницкого и его греческого собрата Бахуса, но таковое лыко Пётр ему в строку не ставил. Ибо братец Франц и другие в окружении весьма тож почитали винопитие, и Пётр их почитание разделял.