— Не подвести ли мины? — советовался царь-бомбардир со своими генералами. — Токмо отколь их вести? Коли турки пронюхают, забросают нас бомбами.

— Да и контрмины начнут копать наперехват, — предположил Фёдор.

— Почуют ли только?

— Слухачи у них в команде, — высказался Антоном Головин.

— Может, с моря их взять? Из казаков охотники возьмутся, — предложил казачий полковник Мелешко.

— Ловки твои люди, Афоня, а с моря только куснуть могут. А всерьёз не ухватят, потому как вся сила-то здесь, на земле.

Долго совещались, прикидывали так да эдак, но всё выходило щелчком. Наконец решились на штурм. Сколотили осадные лестницы, сладили нечто вроде турусов на колёсах, под прикрытием которых пехота подошла бы к стенам.

Но турок словно почуял. Расставил искусных стрелков, подкрепил их малыми пушками, учил солдат, как действовать при штурме, ежели взберутся на стену.

— Ров, ров не забыть бы, перескочить его с маху не можно, — наставлял Пётр. Он положил оставить бомбардирскую роту в резерве, в готовности открыть огонь для прикрытия штурмующих, всё едино — наступают они либо отступают.

Штурмовали по сигналу ракеты. Нестройно кричали «ура!», домахнули до рва, а перед ним замешкались. А турок не замешкался. Стрелял прицельно, много христианских душ погубил.

Топтались, доколе не бросились назад, осыпаемые свинцом. Хоть и готовились, а ничего не вышло. Пётр писал в Посольский приказ своему конфиденту Андрею Юрьичу Кревету, переводчику:

«Пешие наклонясь ходим, потому что подошли к гнезду близко и шершней раздразнили, которые за досаду свою крепко кусаются, однако и гнездо их помаленьку сыплется».

То-то, что помаленьку. То-то, что всего лишь сыплется, а не рушится.

— Щипки да уколы, а подлинного урону нет, — досадовал Пётр. — Дерзнём ещё разрисовать: ошибки явлены, стало быть, не повторим.

А уж сентябрь наступил. Сухой и поначалу жаркий. Все ждали дождя — напоил бы землю, освежил бы всё живое, травы и дерева, зверей и птиц да и людей заодно. Сходились на небе тучки, поднимался ветер, завивал столбики пыли, шуршал травами, ронял перекати-поле. Но тучки вновь размыкались, видно, гонимые ветром, и свежесть сдуло.

А во второй половине осень дохнула хладом. Караваны журавлей, гусей и мелкой птицы потянулись к югу с прощальною песней, и запылали костры из сушняка — ночами стало зябко.

Азов как стоял неколебимо, так и продолжал стоять. И второй штурм не удался. Ну что ты будешь делать! И тут Петру вспомнились крымские походы князя Василья Васильевича Голицына, коротавшего безрадостные дни свои в краях хладных к бесплодных по его царской милости. Жестокая опала постигла князя с семейством, и одною из тягостных вин его были те бесплодные походы на Крым с великим уроном. А сейчас он, великий царь и самодержец Пётр, терпел явный урон. Экая досада! То не потехи под Прешбургом, а натуральная война.

Но он продолжал бодриться. Отсылал таковые грамотки Андрею Андреевичу Виниусу, коего почитал:

«В Марсовом ярме непрестанно труждаемся. Здесь, слава богу, всё здорово и в городе Марсовым плугом всё испахано и насеяно, и не токмо в городе, но и во рву. И ныне ожидаем доброго рождения».

Бодрился, бодрился. И других взбадривал. А душа изнемогала. Неужто их ждёт бесславная ретирада, подобно той, которую испытал князь Василий Голицын? Допустимо ли это? Первый взаправдашний поход, первая в его жизни военная кампания, которую он мнил увенчать победоносной викторией, — и вдруг столь постыдный афронт! Он отгонял эти мысли от себя, а они всё возвращались и возвращались...

Укором ему был сам русский лагерь. Он мало-помалу обращался в лазарет. Больных становилось всё больше, лекари были беспомощны. Недостаток испытывался во всём, подвоз притекал малым ручейком.

А сентябрь стал крут. Ветры задували всё свирепей. Казалось, сама природа ополчилась против стана русского царя, против его самого, против его казавшейся такой победительной самоуверенности.

Наконец, уверившись в том, что Азов не взять, что два приступа показали их неподготовленность, Пётр созвал консилиум.

— Как быть, господа генералитет? — напрямую спросил он. — Чую напрасность наших усилий. Приступа наши враги Христова имени отбили. Что далее?

Поднялся Лефорт, царский любимец:

— Снять надобно осаду, государь Питер. Болезни войско косят, сама природа нас гонит.

— Ия так полагаю, государь, — поддержал его Фёдор Головин. А другой Головин, Автоном, был ещё категоричней:

— Афронт, государь, полный афронт. Надобно отступить, возвратиться.

— Воротимся на будущий год, собравши всю воинскую силу, на многих больших судах. Кои и с моря турка начнут теснить, — высказался Фёдор.