Приказные жалели о князе Василии Голицыне. Он был покладист, весьма просвещён и разумен в делах посольских. Иноземцы относились к нему с великим почитанием, писали своим дворам, что столь просвещённого и мудрого управителя второго в Московском государстве нет. И дивились, что примирение молодого царя с князем не состоялось. Они посчитали, что молодой царь слишком жестоко поступил с князем и его семейством, ни в чём не повинном, кстати, сослав его на дальний Север, в Пустозерск, где одно время томились расколоучители Аввакум протопоп со присными и, не вытерпи мучительства своих стражей и обитания в земляной яме средь вечной мерзлоты, сами сожглись, а по некоторым записям, их там сожгли в срубе.

Приказные полагали, что царь Пётр чересчур ожесточился против князя Василия, и было бы полезней государству, ежели бы князь оставался при деле.

Более всего жалел о князе дьяк Емельян Украинцев. Князь приметил его понятливость и разумность и из подьячих произвёл в дьяки (от греческого — служитель), то есть в правители канцелярии, а уж потом сделал думным дьяком, то бишь советником при князе да и в Боярской думе.

Он да оба Шафировы, отец Павел Филиппов да его бойкий сын Пётр, спорили с Андреем Креветом; споры эти велись постоянно.

Кревет был царёв фаворит, из голландцев в русской службе. По справедливости он был толков, давно обрусел и своей бойкостью и сообразительностью полюбился Петру. До того, что царь писал ему из-под Азова о том, каково движется военная кампания. Он был ревностным сторонником нынешнего главы Посольского приказа боярина Льва Кирилловича Нарышкина и считал, что царёв дядюшка по заслугам на своём месте.

— По заслугам, а не по таланту, — возражали Шафировы. — Языками не владеет, только и всего что речист и за словом в кафтан не лезет. А князь-то, князь был мудр аки змей, из кажущегося тупика находил выход.

У князя были достойные предшественники: Афанасий Ордин-Нащокин, Артамон Матвеев, происхожденья весьма невысокого, однако же своими талантами оценённый царём Алексеем — он его приблизил, сделал ближним боярином и главою Посольского приказа и по скромности своей ставил в образец всем начальным людям. Несправедливо претерпел он в царствование Фёдора Алексеевича, а по воцарении Петра и Ивана был зверски изрублен обезумевшими стрельцами, дотоле славившими его яко своего благодетеля и заступника.

— Пётр Алексеевич — государь справедливый и милостивый, — говорил Кревет, — уж коли он ополчился на князя, то по его противности.

— Да разве ж мы сказываем худо про нашего государя? — возражали Украинцев и Шафировы. — Ему бы глядеть дальше и видеть зорче.

Рассудил всех переводчик Николай Спафарий. Он был старшим в приказе, под ним были прочие переводчики, толмачи и золотописцы.

— Примирю вас всех. Великий наш государь обошёлся с князем чересчур сурово, но по справедливости. Ибо князь с царевною Софьей, как открылось, злоумышляли противу него, законного государя. Но, погрузив князя в опалу на некоторое время, хорошо бы её снять. Ибо Господь заповедал и владыкам быть милосердными.

К слову Спафария прислушивались: он превзошёл многие науки и искусства, сочинил немало книг, по царёву указу наблюдал за строением книг в Славянском подворье на Никольской улице. Да и помудрел во многих странствиях своих.

Кревет, однако, не унимался.

— Вот вы, жиды, стоите за князя из чистой благодарности, — обратился он к Шафировым. — Он вас пригрел и возвысил.

— Начать с того, что мы более не жиды, а православные, такие же, как ты, Кревет, — возразил Пётр Шафиров. — Ты ведь тоже из лютерской веры исшёл. И на государя нашего, аки на Бога, молимся. Ибо он все народы к себе приблизил и никем не гнушается. Вот гляди: сам ты из голландцев, а Николай Гаврилыч из греков и молдаван, Яков Вилимович Брюс из шотландцев, Франц Яковлич Лефорт из швейцарцев, князь Бекович-Черкасский из кабардинцев, до святого крещения мурза Девлет-Кизден... Кого из царёвых прибежников ни возьми, все иноплеменники. Я из уст его величества сам слыхал: по мне, говорил он, будь хоть крещён, хоть обрезан, был бы добрый человек и знал дело. Так что ты нашим ж девством не кори, сам нам подобен. А покровителем нашим был да и остался Фёдор Алексеич Головин, коего, по слухам, великий государь прочит на место боярина Нарышкина по заслугам и уму его.

Эта тирада, произнесённая без гнева, но достойно, заставила Кревета умолкнуть. Они были все тут равны, все отмечены по своим достоинствам и все на своём месте. Все они были самоучками — автодидактами, как говорили немцы, — всех учили домашние учителя и книги, книги. Всех вела любознательность, если она была, всех она двигала по дороге познания. Университеты были в старых, почтенных городах Европы, о них на Москве не слыхивали, а если и слышали, то считали за латынское еретическое заведение.

Про университет — Парижский — толковал Спафарий, там некогда побывавший. Он будто бы называется Сорбонной, по имени его основателя духовника Людовика Святого Роберта Сорбонского, и был основан ещё в 1250 году как богословский. Но уж потом стали учить там и наукам вроде медицины и философии, математики и астрономии, лучше сказать — астрологии. И собрал этот университет под своими сводами самых высокоучёных людей не только Франции, но и других государств.

— Вот бы и нам таковое заведение, — вздохнул Украинцев. — А то варимся в собственном соку, а сок сей с душком, древнего приготовления.