И вот тогда, спустя неделю после отбытия Великого посольства, царь, умыв руки, кинулся ему вдогон. Под конец он указал сослать всех Лопухиных в дальние города, хоть дознаться в их измене не удалось.

Весна стала топить снега. Гигантский обоз в тысячу с лишком разного рода экипажей и саней месил грязь. Лошади оскользались, да и корма были на исходе, а купить было негде: к весне всё поели. Скудость была великая, и царь это видел.

Выехали наконец за российский рубеж. Впереди была Рига — богатый ганзейский город, коим владела Швеция. Встретили их с почтением. Но тамошний губернатор не дозволил Петру осмотреть городские укрепления, поскольку он всего лишь чистился десятским; был бы царь — другое дело. А царь, по известиям, в Воронеже строит свой флот.

Пётр затаил досаду, писал Виниусу: «Мы ехали чрез город и замок, где солдаты стояли на 5 местах, которые были меньше 1000 человек... Город укреплён гораздо, токмо не доделан. Зело здесь боятся, и в город и в иные места и с караулом не пускают, и мало приятны. Сегодня поехали отсель в Митаву. Мы здесь рабским обычаем жили и сыты были токмо зрением...»

Пётр был оскорблён и упрятал обиду до случая, который представился через несколько лет: Рига была отнята у шведа.

Митава, она же Елгава, была столица Курляндского герцогства. Здесь посольство ожидал самый сердечный приём, ибо и с предшественниками Петра герцоги жили в дружбе и приязни. Ну и естественно, оскудевший обоз был пополнен припасом.

В Либаве-Лепае Пётр наконец свиделся с морем. «Вот оно, наше море, — думал он, никому не выказывая своих чувств и своих мыслей. — Я его возьму и никому не отдам, потому что держава моя без него не проживёт, а у шведа вон сколь много моря. Ежели я некую часть его достану, всё едино у него не убудет».

Так думал он, глядя на свинцовые воды, которые вдруг слабо позолотило выглянувшее солнце. Достаточно было ему выставить свой бочок, как всё окрест как по волшебству переменилось. И угрюмство берегового простора куда-то исчезло.

Он уж прозревал корабли под Андреевским флагом, распустившие белые паруса свои близ здешних берегов, и русские порты, и верфи, и кипение работ корабельных строителей. И словно бы обонял запах дерева, столь любимый им и как бы въевшийся в него навек, и видел брызги золотистой щепы, разлетающейся под ударами топоров, и корабль, медленно съезжающий со стапелей в море, и бурный всплеск волны... Воображение влекло его всё дальше и дальше, а он обладал богатым воображением и мог заглянуть в далёкое будущее.

— Езжайте без меня, а я поплыву, — сказал он послам, — дорога, чай, вам известна.

И Пётр приплыл по любезному ему морю в Кёнигсберг. Там он не выдавал себя за десятского, а представился царём Петром. И курфюрст Бранденбургский Фридрих III устроил ему царский приём. Однако Пётр удивил своего сиятельного хозяина, сказав ему, что хочет учиться артиллерии, потому что как бывший бомбардир чувствует изъян в своём деле. То есть он желает быть бомбардиром не только по практике, но и по науке.

Курфюрст развёл руками:

— Пожалуйста, ваше царское величество, к вашим услугам наш самый искусный артиллерист подполковник фон Штернфельд. По этому случаю я готов произвести его в полковники.

Великое посольство тащилось по размокшим дорогам в Кёнигсберг, а царь Пётр тем временем поступил в ученики к полковнику, поначалу ошеломлённому столь высоким и столь длинным учеником, то бишь учеником столь высокого ранга. Ни о чём подобном он не мог и помыслить ни наяву, ни во сне.

Ученик же оказался на диво способным и прилежным. И вот какую аттестацию новопроизведённый полковник выдал Петру:

«Свидетельство. Дано в том, что он в непродолжительное время, к общему изумлению, такие показал успехи и такие приобрёл сведения, что везде за исправного, осторожного, благоискусного, мужественного и бесстрашного огнестрельного мастера и художника признаваем и почитаем быть может».

Художником Пётр был аттестован по страсти его к огненным потехам, и в искусстве снаряжения и пускания фейерверков он в Кёнигсберге преуспел.

Тем временем притащилось и посольство, голодное и изморённое. На радостях царь продемонстрировал своим пускание шутих и тем приветствовал их приезд.

Пока посольство приходило в себя и откармливалось на сытых бранденбургских хлебах, курфюст вознамерился заключить с русским царём оборонительно-наступательный союз. Однако Пётр, горячо благодаря за гостеприимство радушного хозяина, дипломатично от такого союза отказался. Перед этим он держал совет с Головиным и Возницыным.

— Таковой союз нарушит равновесие, установившееся в Европе, — сказал ему Фёдор. — К тому же мы ведём войну с турком, и до её окончания неразумно было бы сей союз заключить.