— Сколь ни скрытно двигаться войску, оно всё едино будет опознано, — вставил Лефорт.

— Авось подберёмся без шуму. Потехи наши минули, да и сами потешные усами обзавелись. Ныне начнём с азов — отымем Азов. А буде у нас ключ к морю Азовскому окажется, подберём и к морю Чёрному. — Пётр был воодушевлён.

— Так, государь, так! — воскликнул Фёдор.

Первый воевода Борис Петрович Шереметев получил повеление двинуть дворянское конное ополчение к низовьям Дона и поднять тамошних казаков. Донцы были известны своей удалью и издавна выучились бить крымских татар. Царёвы люди, московские стрельцы и городовые солдаты, равно и крепко сколоченные полки Преображенский, Семёновский, Лефортов и Бутырский отплыли с Москвы — Москвой-рекою в Оку, из Оки в Волгу. Близ Царицына Волга и Дон сближались. Молодой царь мечтал прорыть там канал, устроить шлюзное соединение, дабы расширить речные пути, самые дешёвые и доступные.

Пётр был полон планов — самых разных, его просто распирало от них, от затей. Он приникал к картам, советовался с опытными дельными людьми, был весь в кипении постоянном. Были у него в советчиках Яков Филимович Брюс, муж учёный, во многих науках и искусствах сведущий, был Николай Спафарий из греков, книжник и писатель, был тот же Андрей Виниус в иноземных делах знаток, был Билим Геннин из голландцев, известный рудознатец... Все люди почтенного возраста, кладези знаний. А царь Пётр был великий охотник до знаний всякого рода, любознательность его простиралась во все стороны света.

На Воронеж был набег для понукания и осведомления. А плыли торопко, гребцов сменяли почасту, чтобы свежие налегали на вёсла. Ловили и ветер — ставили парус. Царь изволил быть бомбардиром и начальником бомбардирской роты. С Фёдором беседовал запросто.

Однажды Головин высказал ему свою заветную мысль, смущавшую его: о едином Боге.

— Бог должен быть един, государь. Для всех народов и языков.

Пётр усмехнулся.

— Греховны суждения твои, хоша ты и генерал. — И неожиданно признался: — Да и я к тому склонен. Нетто артель богов наш мир создавала. Нешто разделение у них было, как у греков в древности. Гефест кузнечным делом ведал, Афродита любовным, Арес военным... Нет, такого быть не могло.

— Но ведь Бог сотворил людей равными, мы все его дети: и тунгус, скажем, и француз, и мы, россияне, и иудей, и тот же грек.

— Ия так мыслю, Фёдор, — признался Пётр. — Только в тайности. И никому сих мыслей не являю, потому как они греховны, против православной веры. Вера же народу нужна, потому как на ней держится устройство государственное. Всё едино — какая — магометанская ли, лютерская, православная. Я так понимаю: церковь и власть в единой связке соединены, друг друга поддерживают. Много я думал об этом, над таковым разделением власти на духовную и светскую, и понял: тому быть долгие века.

— Но от сего происходит рознь меж людьми, — пытался защититься Фёдор, — и кровь занапрасно льётся.

— Так оно, так. Глубоко въязвилась таковая рознь в человеках. Но ежели Бог не в силах сего переменить, то в силах ли это человеческих? Извечно это, Фёдор.

— Понимаю, государь. Но всё ж покоя нету.

— И не будет. Мысль должна быть беспокойна. По мне, так и я вот с малых лет покоя не ведаю. И в книгах, кои умными людьми писаны, тож разлито беспокойство о несовершенном устроении мира.

Фёдор подивился: молодой государь рассуждает как зрелый муж. Откуда это в нём — от природного ума иль от многих книг и бесед со старцами, кои напитывают человека. Так и не решив, он замолк, глядя на проплывающие берега.

Они все были в мягком светло-зелёном пуху. И казались только что умытыми. Лес спускался к воде, то вновь отступал, уходя к горизонту. Места были безлюдные, нетронутые. Редко-редко вдруг показывалась деревнишка с вереницей коричневых изб, карабкавшихся по косогору. Река несла стволы дерев, вырванных бурей, островки дернины. С одного из них лениво взлетела цапля и низко подалась к береговым кустам. Лось, бережно переступая копытами, спускался на водопой.

Фёдор глядел как зачарованный и, обернувшись, заметил, что и царь Пётр не отрывает глаз от дивной картины вешней природы. «Боже мой, как он молод! — вдруг подумалось ему. — Таким мог быть мой старший сын. Двадцать два года...» Щёточка топорщившихся жёстких, тщательно подстриженных усов вовсе не старила круглого, почти детского лица Петра и не придавала ему солидности, как, быть может, мнилось его хозяину. И во всей долговязой нескладной фигуре Петра было что-то детское, кафтан свободно болтался на нём. Он был странно узкоплеч и, со стороны казалось, слабосилен. Но это только казалось: несмотря на молодость, он был вынослив и крепок. Похоже, тесная дружба с Ивашкою Хмельницким, внуком Бахуса, никак на нём не сказывалась.

— Экая благость, — наконец молвил Пётр как-то в сторону, всё ещё не отводя глаз от берега. — И как подумаешь, что плывём воевать и на то взирает Господь с небес, взирает равнодушно, безгневно, так и не по себе становится.

— Он на нашей стороне должен быть, — сказал Фёдор.

— Да ничего и никому он не должен. Это мы хотим, чтобы он был на нашей стороне, а ему до нас небось и дела-то нет.

— Не должен он допущать пролития крови христианской, — предположил Фёдор.