— Так-то оно так, — не сдавался Пётр, — но всё это кривляние противно.

— Вот ты и робеешь, мин херц, а этого тебе никак нельзя. — Сам Лефорт чувствовал себя в обществе сановных особ как рыба в воде. Пётр дивился: и откуда это в нём? Кто учил его быть таким разбитным и раскованным?

Он допытывался у Лефорта, откуда в нём такая лёгкость. А тот отвечал: от природы, от характера.

— Я был человек лёгкий ещё в родительском доме, меня никак не стесняли, не опутывали церемониями. Вот я и вырос такой — лёгкий да весёлый.

Наконец-то въехали в Голландию. Пётр был бесконечно счастлив. Его уже начинало тяготить долгое путешествие, хотелось работы, дела. Он не терпел скинуть камзол и облачиться в плотницкую робу — в красную куртку и холщовые штаны — и надеть тяжёлые башмаки на толстой подошве.

Сбылось, сбылось! Оставя посольство, он под именем Петра Михайлова прибыл в городишко Саардам, где была корабельная верфь, и снял комнатушку в доме кузнеца Геррита Киста за восемь гульденов.

Был жаркий августовский воскресный день. Кист и его семья проводили его в праздности, ибо Господь заповедал посвятить седьмой день недели отдыху от трудов праведных.

Весь день Пётр не находил себе места. Уже полгода, как он празден, полгода в пути, на санях, на колёсах, мыслимо ли это! И тут, когда он рвётся к делу, когда мозоли на руках уже почти сошли, опять незадача. Он не снаряжен ни одеждою, ни инструментом, но всё это можно купить только в понедельник, ибо все лавки в воскресный день закрыты и добрые христиане празднуют его в кругу семьи либо вместе с друзьями за кружкой пива.

Еле перемогся, хозяин взирал на него с недоумением: отчего его постоялец не находит себе места, то ляжет, то встанет, то выйдет, то опять вернётся. Угомонился, лишь когда смерклось.

А назавтра чуть свет побежал за покупками. Предварительно пожаловался Герриту, что ложе его коротко и ему пришлось спать, поджав ноги.

— А сама комната тебе подходит, плотник Пётр?

— Переведи меня в другую, попросторней. Эта уж больно тесна.

— Да, для такого великана она в самом деле тесновата, — согласился Геррит. — Есть у меня побольше, рядом с твоей. Да там спит моя бабушка фру Хильда. Я попрошу её перебраться в твою. А сколько ты у нас пробудешь?

Пётр неопределённо развёл руками.

— Ну да ладно. Это твоё дело.

Заутро Пётр понёсся за покупками. Часть отнёс домой, а весь плотницкий инструмент в холщовой сумке взял с собой.

Уже издали его ушей достиг рабочий шум верфей: перестуки, жужжание, визг и шелест. Он втянул носом запах живого дерева, такой приманчивый, возбуждающий и бодрящий, и порадовался.

Глазами отыскал старшего мастера. Это был кряжистый невысокий человек с низко посаженной головой, остроугольной седой бородкой и глазами-буравчиками.

— Ого! — выпалил он, окинув Петра взглядом. — Откуда ты, парень? Я говорю, откуда такой?

— Я из России, плотник, Пётр Михайлов, — запинаясь, пробормотал он. — Желаю иметь практику, выучиться. Платы же никакой не нужно.

— Мингер ван дер Хольст, — отрекомендовался мастер, всё ещё дивясь на диковинного русского плотника, который хочет чему-то учиться и не требует платы. — Ну, становись на отделку шпангоутов.

И он повёл Петра туда, где были свалены деревянные рёбра будущего фрегата. В этом углу верфи трудилось человек двадцать.

— Шпангоут тебе знаком?

— Имел дело, мингер.

— Ну вот, гляди на соседей да отглаживай.

Соседи уже приглядывались. Он был самым рослым среди них, возвышаясь едва ли не на голову. А потом стали подходить по одному для знакомства.

К концу дня он был уже среди своих. Кружка с пивом переходила от одного к другому, не минуя новичка.

— Питер, а у вас там, в Московии, все такие?

— Какие?

— Ну такие долговязые?

— Нет, не все, — засмеялся Пётр. — Всё больше такие, как вы.

— А что, у вас там есть море?

— Море далеко на севере. А ныне вот обрели на юге.

— Как это — обрели?

— Отвоевали. У турок...

Он отвечал на простые бесхитростные вопросы простых людей не чураясь, ибо чувствовал себя таким же, как они, плотником Петром Михайловым из Московии. И ему было хорошо среди них. Во всяком случае лучше, нежели среди вельможных особ.

Он делил с ними хлеб и рыбу, пиво и брагу, ел и пил по-простому, как весь этот рабочий люд, научился обращаться с вилкой, но и руки пускал в ход. Он смеялся их грубым шуткам и быстро усвоил их брань.