Начались долгие переговоры. Хозяева были неуступчивы. Они говорили то же, что Пётр и Лефорт услышали из уст штатгальтера: турецкий султан — союзник Франции, с которой немыслим новый конфликт. Головин нажимал, выдвигая всё новые и новые доводы. При нём безотлучно находился Пётр Шафиров, которому было поручено входить в сношения с послами других европейских государств.

Союз не складывался. Всё дипломатическое искусство Головина, его красноречие и доводы — всё разбивалось о каменную непреклонность Штатов. Выговаривали пространно за такую несклонность и неблагодарство, но расстались в общем-то дружественно. Всё ж таки кой-чего удалось выговорить: и денег, и припаса разного корабельного.

Головин обо всём извещал Петра.

— Ну что ж, коли скала каменная, вам её не сдвинуть. Оставим намерение сие. Есть иные важности.

Иной важностью был наем умельцев в разного рода делах, более всего в морском деле. Разумеется, по первости договорились с голландцами: меж них были все искусные капитаны и штурманы. Но на одних голландцах свет клином не сошёлся: услыхав о наймовании, повалили к русским и немцы, и шведы, и французы, и датчане, и греки. Всего удалось нанять 672 человека. Пётр остался доволен, хотя всё то было кот в мешке. Аттестация, правда, требовалась от каждого, но иные кроме собственных словес ничего не имели. Приходилось верить.

Контракты следовали за контактами, контакты за контрактами. Пётр доносил князю-кесарю королю Прешбургскому Фридрихусу:

«При сём доношу, что к службе вашей государской куплено здесь 15 000 ружья (а какого сколько, о том буду впредь писать, только зело дёшево); на 10 000 подряжено».

— Недобрые вести, государь, от князя Фёдора Юрьича, — говорил Головин. — Тому есть подтверждение из Посольского приказа, писанное Николою Спафарием да Павлом Шафировым.

— Это какой Павел? Батюшка нашего Петра?

— Он, он! Отдельно к сыну Петруше отписал. Мол, беспокойно на Москве, стрельцы бунтуют, грозят извести не токмо иноземцев, но и бояр.

— Я вот возворочусь и вырву с корнем сих бунташей. Давно зуб точу на стрельцов. Воинство это худое, нравное. Им бы токмо народ мутить да по кабакам бражничать. Однако князь-кесарь их управит. Он свирепство своё уже показал. Иной раз и мне невтерпёж, укорот ему делаю.

— Так-то оно так, однако ж поберечься не мешало бы.

— А как отсель поберечься, коли дела далеко не сделаны? Князь спуску не даст, на то и поставлен. А уж когда в наши пределы отъедем, тогда узду на стрельцов накину. Вовсе распущу стрелецкое войско. Время его минуло. А ныне об аглицкой стороне забота моя. Волонтёры со мною за море пойдут, а вы тут со Штатами толкуйте. Глядишь, в чём-то поддадутся.

— Капитан Корнелий Крюйс знатно нам помог в наймовании людей в службу. Поощрить его следовало бы. Да он и сам зело именит меж корабельщиков.

— Чин ему дадим, коли так. Нам таковые люди весьма полезны и для морского дела, и для научения.

Пётр стремился в Англию за научением. Геррит Поль преподал ему высококлассное плотницкое дело. Но кораблестроение есть наука вычислительная, надобно так рассчитать размеры всех частей судна, чтоб оно сидело в воде, как лебедь, и легко и свободно рассекало морскую гладь. Там, за морем, строят корабли по чертежам. И ему такого желалось.

И всё-таки лёгкий червь беспокойства точил его. От одного упоминания о стрельцах перехватывало дух и сжимались кулаки. Они уж очень были ему ненавистны. Петру представлялись их пьяные рожи и руки в крови их жертв. Что там, в столице? Что на её окраинах? Воевода Михаила Григорьевич Ромодановский, стерёгший границу с Польшей, под началом коего были стрелецкие полки, не отличался решимостью. Он, Пётр, предпочёл бы на его месте кого-нибудь покруче. Кого? Ну, скажем, Патрика-Петра Ивановича Гордона. Этот не поглядит на шапки горлатные, на собольи выпушки — разразит из пушек.

Беспокойство то накатывало, то отпускало. Самым разумным в его окружении был Фёдор Головин — у Петра к нему было прямо-таки сыновнее отношение. С Головиным было говорено. Он тоже стрельцов не жаловал. И считал: обойдётся, коли там крутой князь-кесарь, да Тихон Стрешнев, да Пётр Гордон, да изредка просыхающий князь Бориска Голицын, да Шеин...

— За нами головы, государь, а за стрельцами жопы, — без обиняков объявил Фёдор. Пётр расхохотался, обнял его и с успокоенным сердцем сел на корабль — один из трёх, посланных за ним королём Вильгельмом. А яхта была та самая, которую он презентовал Петру. Мог бы — обнял её всю, да руки хоть и долги, а всё ж на таковое объятие не хватало.

С царём были шестнадцать волонтёров. И среди них отличаемые им Алексашка Меншиков, Яков Брюс, Федосей Моисеевич Скляев, ещё Александры — Кикин и царевич имеретинский...

Занятней всех был, конечно, Алексашка. В отличие от его братца Гаврюшки да и ото всех остальных он был живчик, на лету схватывал азы ремесла, за словом в карман не лез и всех веселил. К тому и ростом вышел, и силою бог не обидел. Ивашке Хмельницкому сполна долг отдавал: «Пьян да умён — два угодья в нём», — говаривал он.