Шрифт:
На шлем железный свой Ту ветку навязал он.
С неверным он врагом, Нося ту ветку, бился
И с нею в отчий дом Прославлен возвратился.
Ту ветку посадил Сам в землю он родную
И часто приносил Ей воду ключевую.
Он стал старик седой, И сила мышц пропала;
Из ветки молодой Олива древом стала.
Под нею часто он Сидит, уединенный,
В невыразимый сон Душою погруженный.
Над ним, как друг, стоит, Обняв его седины,
И ветвями шумит Олива Палестины;
И, внемля ей во сне, Вздыхает он глубоко
О славной старине И о земле далекой.
БРАТОУБИЙЦА
На скале приморской мшистой,
Там, где берег грозно дик,
Богоматери пречистой
Чудотворный зрится лик;
С той крутой скалы на воды
Матерь божия глядит
И пловца от непогоды
Угрожающей хранит.
Каждый вечер, лишь молебный
На скале раздастся звон,
Глас ответственный хвалебный
Восстает со всех сторон;
Пахарь пеньем освящает
Дня и всех трудов конец,
И на п aлубе читает
"Ave Maria" пловец.
Благодатного Успенья
Светлый праздник наступил;
Все окрестные селенья
Звон призывный огласил;
Солнце радостно и ярко,
Бездна вод светла до дна,
И природа, мнится, жаркой
Вся молитвою полна.
Все пути кипят толпами,
Все блестит вдали, вдали;
Убралися вымпелами
Челноки и корабли;
И, в один слиявшись крестный
Богомольно-шумный ход,
Вьется лестницей небесной
По святой скале народ.
Сзади, в грубых власяницах,
Слезы тяжкие в очах,
Бледный пост на мрачных лицах,
На главе зола и прах,
Идут грешные в молчанье;
Им с другими не вступить
В храм святой; им в покаянье
Перед храмом слезы лить.
И от всех других далеко
Мертвецом бредет один:
Щеки впалы; тускло око;
Полон мрачный лоб морщин;
Из железа пояс ржавый
Тело чахлое гнетет,
И, к ноге прильнув кровавой,
Злая цепь ее грызет.
Брата некогда убил он;
Изломав проклятый меч,
Сталь убийства обратил он
В пояс; латы скинул с плеч,
И в оковах, как колодник,
Бродит он с тех пор и ждет,
Что какой-нибудь угодник
Чудом цепь с него сорвет.
Бродит он, бездомный странник,
Бродит много, много лет;
Но прощения посланник
Им не встречен; чуда нет.
Смутен день, бессонны ночи,
Скорбь с людьми и без людей,
Вид небес пугает очи,
Жизнь страшна, конец страшней.
Вот, как бы дорогой терний,
Тяжко к храму всходит он;
В храме все молчат, вечерний
Внемля благовеста звон.
Стал он в страхе пред дверями:
Девы лик сквозь фимиам
Блещет, обданный лучами
Дня, сходящего к водам.
И окрест благоговенья
Распростерлась тишина:
Мнится, таинством Успенья
Вся земля еще полна,
И на облаке сияет
Возлетевшей девы след,
И она благословляет,
Исчезая, здешний свет.
Все пошли назад толпами;
Но преступник не спешит
Им вослед, перед дверями,
Бледен ликом, он стоит:
Цепи все еще вкруг тела,
Ими сжатого, лежат,
А душа уж улетела
В град свободы, в божий град.
УЛЛИН И ЕГО ДОЧЬ
Был сильный вихорь, сильный дождь: Кипя, ярилася пучина;
Ко брегу Рино, горный вождь, Примчался с дочерью Уллина.
"Рыбак, прими нас в твой челнок; Рыбак, спаси нас от погони;
Уллин с дружиной недалек: Нам слышны крики; мчатся кони".
"Ты видишь ли, как зла вода? Ты слышишь ли, как волны громки?
Пускаться плыть теперь беда: Мой челн не крепок, весла ломки".
"Рыбак, рыбак, подай свой челн; Спаси нас: сколь пп зла пучина.