Шрифт:
Его мат был каким-то, как казалось Сикоре, необузданным и пошлым. Он не был назидательным или осуждающим ругательством, а был лишь брезгливым шлепком самому генералу по его репутации, потому как заставлял собеседника тупо презирать человека, так позволявшего самому себе выражаться.
– Вы, прежде чем так меня оскорблять, выслушайте, – обиженно заметил Лаврентий.
– Я тебе оскорблю… блю… твою мать! Ты что ж меня под монастырь подводишь?! – гудел генерал.
– Да какой там монастырь! Вы вообще должны спасибо мне сказать, что я эту информацию придержал! Уплыла бы она тогда в Москву. А она уплыла бы, я не сомневаюсь, потому как вы бы её сами туда запулили! Так вот уплыла бы она в Москву, и всё! Щуппа бы мы с вами давно не увидели! Он бы уже там был, и не известно, стал бы он свой метод продолжать разрабатывать. А так… так вот она, информация эта, кстати, и мы её подаём в нужное время, потому как теперь у Щуппа есть точные первые результаты, и теперь мы его можем в Москву сами и отправить.
Генерал запыхтел. Он молча смотрел на Сикору. Тот кивнул головой и грустно улыбнулся.
– У меня есть кое-какое соображение, которое Вам понравится…
XVIII
ЭТО был, наверное, самый приятный момент последнего времени.
Забытый и такой ублажающий вкус.
Лучинский закрыл глаза от удовольствия.
Он слышал, как натужно скрипят его челюсти и как зубы врезаются в сочное мясо. Кирилл, как ему, по крайней мере, казалось, слушал свой организм, как настройщик слушает фортепьяно. Лучинский понял, что он давно не мог так вот управлять своим телом, а вернее, так вот услаждать его. Ему так хотелось есть… жевать пищу. И не просто пищу, а вкусную пищу. Кирилл заурчал, как голодный кот после мартовской случки.
«И всё-таки человек – животное! Никакой он не разумный. Его разум лишь в том, что он сам осознаёт, что он животное! Животное с инстинктами и слабостями обычного зверя. Вот, например, чревоугодие… вот оно, вот оно что делает со мной! Я готов набивать брюхо, я готов наслаждать свои кишки этой жирной пищей, безудержно! Как мало мне надо! Как мало!» – невпопад вдруг подумал он, в очередной раз впившись зубами в кусок мяса.
Она ждала.
Она молча смотрела за его трапезой.
Она была довольна, так, по крайней мере, ему казалось. Кирилл вдруг захотел, чтобы ей тоже стало приятно.
Он кивнул головой и, прожевав, громко сказал:
– Слушайте, вы же можете, когда вы хотите, или как там, вернее, тут у вас? – Кирилл с аппетитом жевал большой кусок мяса и довольный даже слегка похрюкивал от острой и жгучей пиши.
Он то и дело макал хлеб в пиалу с густым тёмно-красным соусом и тоже толкал эти куски в рот. Когда ему удавалось переживать дозу, он с упоением и жадностью хватал большой бокал с тёмным пивом и глотал эту пахучую, пахнувшую почему-то кедровыми орехами, жидкость.
Женщина, похожая на гречанку, с удовлетворением и какой-то завистью смотрела на то, как пациент поедает огромный запас продуктов.
Тут были и овощи, и зелень. Среди тарелок и чашек из фарфора стояла и бутылка. В ней была бесцветная жидкость. На бутылке отсутствовала этикетка.
Кирилл, в очередной раз глотнув пива, громко икнул и, вытерев жирные губы верхней стороной кисти, воскликнул:
– Как я подозреваю, это водка? – кивнул он на бутылку.
– Нет, это чача. Настоящая, грузинская, первой выгонки…
– Чача?! Хм, это надо попробовать! – Кирилл налил себе в большой стакан содержимого бутылки.
Он поднёс посудину ко рту и хотел было выпить, но ухмыльнулся и, покосившись на женщину, приказным тоном сказал:
– Светлана! Вы тоже со мной выпейте!
Женщина смутилась.
Она пожала плечами и робко возразила:
– Вообще-то я не пью… Мне нельзя.
Кирилл подозрительно посмотрел на «гречанку».
– Не… так не пойдёт! Я настаиваю! Пейте!
– Нет… я на работе… – отмахнулась Светлана.
– Пейте! А то скандал тут закачу и пожалуюсь на Вас! И вообще не буду с вами сотрудничать! Пейте!
– Зачем Вам? Это очень крепко для меня! Я не пью чачу! – капризно, но вяло протестовала Турнова.
Она оценивающе посмотрела на Лучинского. Тот кивнул головой и покосился на бутылку.
Он встал с кровати и угрожающе нагнулся над столом:
– Вы что, меня за лоха держите? – прикрикнул Кирилл.
– За кого?
– Ну, не важно… – осёкся Лучинский. – Это вы считаете, что я такой вот простачок?! Нет! Пейте! Вы покажете, что это пойло не отравленное! Пейте! Может, вы подмешали чего! – Кирилл толкнул воздух стаканом в сторону Светланы.
Турнова зло покосилась на Кирилла.
– Пейте! – настаивал тот. – Я буду уверен, что вы тут не намешали мне ничего! А то знаю я вас!
Турнова неуверенным движением взяла стакан и, тяжело вздохнув, припала к нему губами. Она пила спокойно и медленно, как будто это была обычная вода. Когда стакан был пуст, женщина достала из кармана своего халата носовой платок и, промокнув алые от помады губы, невинно улыбнулась.
– Вот! Вот теперь верю! Верю! – Кирилл довольный уселся вновь на кровать и подмигнул женщине.