Но ведь и Серёжкой руководило отнюдь не праздное любопытство: парнишка привязался к казачонку ещё сильнее, нежели Балис. Когда и как это произошло, было не очень понятно, но факт есть факт. Надо было видеть, как вскинулся Сашка на защиту малыша от шуточек Реша. А потом отправился в палатку успокаивать и вернул Серёжку к костру. Со стороны в тот вечер они напоминали двух братьев. Кто бы мог подумать, что для Сашки это был последний вечер жизни…

Или, всё-таки, не последний?

— Не знаю, Серёжа. Хочу верить, очень хочу, но… Ты же знаешь, как нас воспитывали: человек живёт один раз, потом умирает — и всё. Остаётся только то, что он в жизни успел сделать. А загробную жизнь, религию, богов и всё такое придумали глупые и трусливые от страха перед смертью. И верить в это нельзя.

— Ага, — кивнул мальчишка, — нас так тоже учили. Мы вот с Тошкой как-то в церковь зашли посмотреть, а Олег Логачёв настучал пионервожатой. Так потом нас на сборе отряда ругали: "Вы всю пионерскую организацию позорите, стыдно в такие глупые выдумки верить, как Яшкин может быть звеньевым, если он в церковь ходит…"

— Даже так? — с удивлением переспросил Гаяускас. В своём пионерском детстве он ни с чем подобным не сталкивался. Правда и по церквям ни он, ни его одноклассники вроде не ходили. В смысле — по действующим церквям. Вильнюсская консерватория когда-то была католическим костелом.

— Угу, — грустно кивнул мальчишка.

— И что, наказали?

Серёжка хитро улыбнулся.

— Не… Когда вожатая наругалась, Татьяна Алексеевна, наша классная, спрашивает: "Вы зачем в церковь-то пошли?" Ну, мы с Тошкой и объяснили, что интересно было посмотреть, её же только что открыли. "А не богу молиться?" Да мы, говорим, ни в какого бога не верим. Тогда она спрашивает у отряда: "А кто из вас в церкви был, поднимите руку". Все сидят, молчат. А Татьяна Алексеевна и говорит: "Пионер — это тот, кто открывает неизведанное, кто первым идёт туда, куда не ходили другие. Получается, мы сейчас ругаем Климанова и Яшкина за тот, что они настоящие пионеры".

— Значит, защитила вас?

— Ага.

На взгляд Балиса, поступок учительницы выглядел довольно рискованно и мог обернуться серьёзными неприятностями. Во времена его детства. Но Серёжке всего двенадцать, а значит всё это происходило в последние два года. Тогда всем было не до таких мелочей. Страна разваливалась на куски, кому уж тут интересно, что два проказливых мальчишки заглянули в церковь и что об этом сказала их классная руководительница.

— Выходит, всё кончилось хорошо?

— Выходит так, — согласился парнишка и замолчал. Очень так выразительно замолчал.

Приходилось продолжать.

— Вот и получается, Серёжа, что верить во всякие чудеса нам с тобой трудно. Только мы на своей шкуре убедились, что чудеса всё-таки бывают. Для тех, кто на позиции остался, мы, наверное, тоже погибли. Но мы ведь живы. В этом ты не сомневаешься? Или ущипнуть?

— Не надо. Меня уже… щипали…

Первые четыре слова Серёжка выпалил сразу, последнее — после паузы. И потупил голову, явно считая себя виноватым в том, что так неуместно и неуклюже напомнил о своём геройстве. Гаяускас на этот счёт имел прямо противоположное мнение: виноват в неловкой ситуации был исключительно он сам. Только обсуждать это означало сделать ещё хуже. Поэтому только оставалось делать вид, что ничего не произошло.

— Вот видишь. Мы с тобой уверены, что живы, но наши друзья, конечно, считают нас погибшими. А расскажи им кто нашу историю — не поверят. Во всяком случае я бы на их месте простому рассказу не поверил.

— Я бы, наверное, тоже, — после некоторой паузы признался Серёжка. — Хотя, наверное, думал бы, что уж лучше так, чем совсем ничего… Ничего после смерти…

— Ещё бы не лучше, — поддержал Балис. — Здесь мы хоть как-то, но сами решаем свою судьбу. Но вот только одна беда: мы знаем что произошло с нами. А что с другими после смерти происходит — тёмный лес. Можно только предполагать. Например. что раз мы такие необычные, то и другие необычные тоже бывают. Верно?

— Верно.

— В Сашкину историю я верю. Про то, что его убили, а он всё равно остался живой.

— Я тоже верю.

— Ну, а если получилось один раз, то могло получиться и второй. Правда, мы этого, скорее всего, никогда не узнаем.

— Почему?

— Потому что и он, и мы, умерев в своём мире, покинули его. Мы же не можем вернуться обратно на Землю?

— Почему это — не можем?

— А как?

— Ну… — Серёжка на мгновение задумался, а потом выпалил. — Сейчас не можем, а потом может и сможем. Мы же толком и не пытались.

Гаяускас не мог не признать правоту мальчишки.

— Тоже верно. Но, в любом случае, времени у нас это займёт много. Так и у Сашки. Если он даже и жив, то быстро к нам он не вернётся.

— Лишь бы только был жив, а остальное неважно, — тихо пробормотал Серёжка.

— Во всяком случае, надеяться на лучшее мы имеем полное право. И никто не скажет, что мы себя обманываем, — подвёл итог Гаяускас. И вовремя: они как раз вышли на опушку леса. На другой стороне широкого луга стояло полтора десятка домиков: деревенька живущих в долине людей. Облюбовавшие долину народы жили дружно, но каждый в своём поселении. Наромарт, предпочетший общество людей жизни среди родичей-эльфов оказался исключением. Впрочем, как успели понять его друзья, репутация его народа среди обитателей долины была весьма неважной, поэтому, даже не смотря на рассказы Льют, вряд ли бы у лесного народа ему жилось комфортнее.