Абрамов Е.П.

Самый нечеловеческий учитель в школе. Другие там замечание в дневник. Или просто наорут. Но это — что вообще! На ключ!

Это же лишение свободы! Разве оно заслужено?!

Я что, преступник? Какое право он имеет…

Щёлкает замок. Я мечусь в классе, как псих. Это невозможно, как вот это!

Есть такая болезнь — клаустрофобия. Боязнь закрытых пространств. У меня, наверное, как раз она. Если я сейчас задохнусь здесь от ужаса, кто будет отвечать?!

Дёргаю дверь. Если сильно дёрнуть, можно выбить шпингалет сверху, и дверь распахнётся. Дёргаю сильнее, сыплется штукатурка. Никто! Не имеет! Права! Ограничивать мои передвижения! Дёргаю ещё, ещё! Нет, если бы замок на один оборот…

А так два. Не откроется.

А вот окно, кстати. Ведь не так уж и высоко. Точно, окно!

Я смотрю вниз и вижу: обитая жестью крыша подвала, блестит на солнце. Не прямо под окном, но можно прыгнуть и попасть на неё… Теоретически.

Во дворе катаются на своих досках какие-то младшеклассники. Одного я знаю; он Певчий. Не в смысле поёт, а фамилия такая. Имени не знаю как раз.

Рама заклеена. Я отдираю белую ленту, пусть, пускай! Я не могу здесь, у меня будет разрыв сердца, или чего там ещё, не знаю; но я точно взорвусь! Отдираю, открываю окно — в раме дрожит стекло.

— Эй, Певчий! — кричу я.

Певчий замирает от восторга, что я, старший, к нему обращаюсь.

— Можешь принести мой скейт? В раздевалке стоит. Знаешь мой?

— Знаю, — кивает он. — А зачем?

— Надо!

Симпатичный вообще пацан этот Певчий, шустрый. Вот и мой скейт.

— А как ты спустишься? — спрашивает он.

— А вот так!

Я вылезаю из окна. Вообще-то страшно, высоко ведь! Ногами наружу сижу. Холодно. Куртка в раздевалке.

Можно перевернуться на живот и аккуратно сползти, достать носком до крыши подвала…

Так безопасней. Но люди! Люди смотрят, Певчий этот, например…

Я спрыгиваю.

О, какой грохот! Все барабаны во вселенной не дают такого грохота!

Качусь по крыше, спрыгиваю, вскакиваю на скейт…

Почти как ковбой в кино.

За мной же никто не гонится!

Хотя — как не гонится, вон охранник кричит что — то!

Я еду вниз, под уклон. Сейчас неважно, куда, главное — скорость. Всё быстрее, быстрее!

Хорошая, быстрая машина, не хуже самоката, и неплохо я научился! Нет меня, не догоните, не ищите!!! Ушёл, как колобок!

Что дальше? Не знаю, что дальше. Какая разница? У меня даунхилл!

Отменили черчение, и я — вжжжик! Уже дома! Ну, в подъезде, по крайней мере. Ещё только заканчивается шестой урок, а я уже здесь! Главное, нигде не зависнуть. Не открывать никаких интернетов, тем более — книжек. Есть страшно хочется, так что я съем то, что есть, холодное, со сковородки (ещё чего — греть! Перекладывать в тарелку, потом мыть! Зачем это?…), а потом … (кстати, что там, в сковородке, интересно?… Если курица, то даже и хорошо холодную). Опять отвлёкся; значит, я съем сейчас всё, что найду в квартире съедобного, и…

Я так и не решил, что я такого сделаю потом, в освободившиеся полдня. Потому что я забыл ключи. Понимаете? Нет ключей! И хорошо, если забыл, а не потерял…

Сажусь прямо на самокат под дверью. Он почти чистый, прямо так сажусь. Влево-вправо, езжу тихонько… Что делать?

Ну, ясно что. Бежать. К маме в театр, за ключами.

Сумку с учебниками бросаю прямо здесь, на лестничном подоконнике (кому нужны мои учебники?…)

И лечу на метро. В общем, тут до театра полчаса, не так уж и сильно я испортил себе день.

Звоню маме с проходной служебного входа.

— Игнат? Что, ключи? А, так ты уже здесь? Слушай, так это отлично! Я сейчас!

Она спускается, такая «другая мама», рабоче-театральная. Мне страшно нравится, когда она такая; и нравится, как уважительно с ней все здороваются: и охрана, и балерина, и какая-то суровая тётенька в чёрном пиджаке с брошкой-цветком на груди.

— Представляешь, у меня как раз перерыв! Полчаса.

— И что? — не понимаю я.

— Пойдём кофе пить! — говорит она.

Кофе пить… Это такое взрослое! Не «пойдём, я тебя покормлю». А совсем другое.

Мы идём не в служебный буфет, а на улицу, там французская булочная и два столика. Мне нравится, что мама перебегает дорогу без пальто, прямо как мы на перемене бегаем в киоск.

Мы садимся на подоконник, такие там широкие подоконники с цветными подушками.

— Здесь вкусные круассаны, — говорит мама. Никаких тебе «после супа».

Я вдруг придумываю одну штуку. Если сейчас круассаны и кофе куплю я, а не она. Это будет космически взросло.