Яшка сфотографировал на телефон пианино, с разных ракурсов.

А Миша писал что-то в блокнот, карандашом. И потом тоже фотографировал.

Потом мы пошли в следующую квартиру. Там вообще ничего не было, и жуткий сквозняк, пустые проломы без рам. На полу — след от костра.

— А что, костёр, может?

— Вы чего… Прямо в доме?

— Да мы жгли уже, нормально… И потом, тут же люди живут.

— Где — здесь?!

— Ну, не в этой квартире, а вообще. Бездомные. Конечно, живут. Спят тут. Готовят на костре, кипятят воду. Никогда не видел в окнах свет?

— Я… Нет, я тут не катаюсь, — и правда, тут асфальт плохой, мимо этого дома я почти никогда не езжу.

— А, ты же не ходишь пешком, — добродушно поддел меня Миша.

— Я думал, вы тут ищете что. Ну, собираете.

— Нет, — объяснил Яша, — ну, как, собираем, конечно. Но не вещи. Память. Понимаешь, жутко как. Люди здесь жили всю жизнь. И ничего, ничего от этой жизни не осталось…

Миша потянул отошедший кусок обоев. Газета с другой стороны, обои поклеены на газету.

— Давай всё же костёрик, повеселее будет, — сказал Яша.

Мы собрали какие-то щепки, бумажки и запалили маленький огонёк. Откуда у них зажигалка, неужели курят? Никогда бы не подумал.

Постоянно подкладывали какие-то бумаги, кусок обоев, потом деревяшка небольшая занялась, и мы просто сидели и смотрели, как она горит.

— А чего ты так, налысо? — спросил я, наконец.

— Захотелось, — ответил Яша. Спокойно так. А потом добавил: — Захотелось изменить жизнь. Многое. Против течения поплыть. А то течение, знаешь… Мало ли куда унесёт. Хочу сам.

— Ого.

— Он музыкалку бросил, — сказал Миша.

— Правда что ли?!

— Ну да. Хватит музыки, — сказал Яша.

— Полгода осталось до диплома, — тихо сказал Миша. Яша дёрнулся. Я понял, что они обсуждали это миллион раз, и он больше не хочет.

— А родители что?

— Мама? Нормально, — пожал плечами Яша. Про папу я не решился спрашивать. И вообще засомневался, есть ли он?

— Ничего не нормально, — ещё тише сказал Миша.

— Но это моя жизнь. Ты-то понимаешь?!

— Да, — кивнул Миша. — Я, конечно, понимаю.

Я вдруг увидел, какие они разные. Дело даже не в волосах. И не в родинках, у Яши они. Как у актёра Де Ниро. А у Миши нет. Но у Миши лицо мягче, а у Яшки злее, острее. Совсем разные.

— Понимаешь, Игнат. Музыкантом я не буду. А играть уже умею, мне хватит. Зачем диплом? Музыкой пусть те занимаются, кому без неё не жить. У кого талант. Этот вон пусть играет, — он кивнул на Мишу.

— Какой там талант, — пожал плечами Миша.

— Сам знаешь, нечего кокетничать. А я…

Он молчал, полено почти догорело, и он принёс какую-то рамку из другой комнаты. Щелкнул на телефон и сунул в огонь. Сначала она не хотела гореть, дым какой-то вонючий шёл, а потом пошло.

— Понимаешь, Игнат. Не все живут так. Так легко и весело, как мы.

— Как мы?

Ну да. Я и сам знаю, чего он. Псих какой-то. Я знаю, что мы живём очень даже, на роликах катаемся, а есть люди, у которых еды нет. Или даже воды.

— В этой стране, — сказал Яша, — можно быть только юристом.

Вот тебе раз.

— Почему это?

— Я решил. Поэтому музыку бросил, некогда. Надо готовится на юрфак. Я хочу быть адвокатом.

— Думаешь, заработаешь этим? — ну, правда. Какой в этом ещё может быть интерес?!

— Да. Я буду крутым адвокатом. Дорогим. Заработаю много.

Вот бы не подумал, что Яшка такой меркантильный.

— Чтобы была возможность… Заниматься делами тех, кому нечем платить. Кто не виноват. Понимаешь?

Я пока не очень понял.

Яшка вскочил на ноги, зашагал вокруг нас.

— Постоянно! Постоянно людям нужен адвокат! Без конца, только и слышишь… Адвокат, адвокат! Нужен юрист, спасите!

Где вот он это слышит, телевизора, что ли, насмотрелся?…

— Мама у нас журналист, — объяснил Миша. — Много чего… Прямо жуткого происходит. Понимаешь? И она приходит домой, и плачет, плачет. Что сделать ничего нельзя. И адвоката никогда нет. Но это… С системой очень трудно бороться. Практически невозможно.

— Возможно, — резко сказал Яша.

Я будто попал в фантастический фильм. Матрица. Какая ещё система?… Но не спросишь же, они думают, я понимаю… Мама тоже так говорит: в этой стране.