Человеку плохо. Это так странно; вокруг такая осень! И мне страшно хорошо (ну, до этого момента было хорошо), такая придурошная радость ниоткуда, просто от скорости и неба. А тут человеку плохо, плохо как!

А я проехал мимо, и гоню дальше. Что я могу сделать? Откуда я знаю, что у неё там. Несчастная любовь? С родителями поссорилась? Может, она из-за двойки ревёт, кто знает этих девчонок, ревут из-за любой ерунды. Даже из-за четвёрки могут.

Не, не похоже, чтобы двойка. Жаль, что мне нужно бежать.

А то бы я… Что вот бы я? Незнакомая девчонка. Я для неё — мелочь, семиклассник.

Никто. Что вот я?

Проехал мимо. Человеку плохо, а я…

Кофейная машина. Я здесь долго рассказываю; на самом же деле все эти мысли промелькнули в голове как-то сразу; и уже в конце дорожки я увидел машину эту. Кофе на колёсах. Машина, задняя дверь открыта, и там — кофейный автомат. Продавец в вязанной шапочке стоит, скучает. Никогда не покупал в такой; наверное, подешевле должно быть, чем в кафе?

— Вам что, молодой человек?

— Капучино, — говорю я. Сначала говорю, потом уже думаю и смотрю на ценник. Ух.

Мама всегда берёт капучино, наверное, все девчонки любят так.

Прощай, пицца в художке. Художка… Если один человек туда опоздает на пятнадцать минут… Пусть он опоздает, у него важное дело.

Неудобно тащить этот кофе, когда самокат по плиткам прыгает. И я иду рядом с дорожкой, прямо по листьям. Не очень удобно, зато тихо.

Бросаю самокат возле скамейки, прямо на землю, просто отпускаю его и всё.

Ну и что теперь? Сидит, плачет. И я, как дурак, со стаканом… Чего мне в голову взбрело, зачем?!

Выпить самому и забыть.

Вдруг она откидывает волосы. (А круто у неё это выходит, как в кино!). И смотрит на меня.

— Ты Маша? — спрашиваю я, как дурак. Она молчит. А вдруг она никакая не Маша, и я всё напутал?

И вдруг я становлюсь как будто не я. Со мной раньше такого не было. Откуда это нахальство, смелость эта — никогда бы не подошёл раньше!

— Маша, всё будет хорошо, — говорю я.

Она качает головой.

— Не будет… Чего тебе надо вообще. Чего привязался? Вали отсюда, понял?!

От этого моя смелость увеличивается. Всё, меня послали, больше я ничего не теряю. И чёрт с ним, с рисованием этим.

— Я тебе кофе принёс, — говорю я.

— Чего? Ты кто вообще?

— Волшебник. Дубровский, слышала про такого?

И я свищу песенку, которую так любит папа:

Без слов, просто свищу. Она наверняка не знает такой. Про Дубровского.

Она улыбается. Вдруг. Хорошо так улыбается. И я вижу, наконец, не только пальто и волосы, но и лицо. А что, и довольно симпатичная, несмотря на распухший нос и глаза.

— Откуда ты взялся, — спрашивает она и берёт у меня кофе. Не пьёт, просто греет руки.

— Так, пролетал мимо, — говорю я.

Вдруг меня охватывает космическая робость. Вот так, на ровном месте; будто это не я сейчас тут свистел и был Дубровским. Прямо руки-ноги перестаю чувствовать.

Вдруг Маша поднимает голову:

— Б.Г. знаешь, откуда? Никто не знает…

— Папа любит «Аквариум», — объясняю я зачем-то… Вот причём тут папа-то, а?

Молчу. И Маша молчит. Слышно только, как голуби топают по жухлым листьям, надо же, какой грохот: топ, топ! Как слоны.

— Ладно, я погнал. Мне пора, я космически опаздываю.

Я прыгаю на самокат и лечу — трынь-трынь! — по этим дурацким плиткам. И зачем-то ещё ору во всё горло:

… Дальше там «не прячь от Бога глаза, а то как он найдёт нас». Но это, про Бога, я уже не стал орать. Это уже слишком.

Влетел в метро.

Откуда я знаю, что она там смотрела на меня и смеялась! Я прямо видел, как смеялась! Спиной, что ли?…

… А Рома в художке на меня налетел страшно. Что у них там очередь стоит желающих учиться, а мы занимаем бюджетные места и ещё опаздываем! Позволяем себе! Что он не будет мне отдельно ничего объяснять!

Рома вообще хороший, просто он самый молодой из учителей. Компьютерную графику преподаёт. И ему иногда кажется, что он нас слишком распускает. Тогда он пытается быть строгим… Это смешно даже.