Шрифт:
— У меня четверо сыновей, и все призывного возраста, — причитала Берта. — И у всех четырех семьи на руках…
Эмилия заерзала на лавочке. Потом ее прорвало:
— Если кто-нибудь верит, что так оно и быть должно, думает, что стоит за правое дело, и воевать идет добровольно, я скажу ему: «Браво!» Он сам за себя расплачивается и значит — честный человек. Но чтобы на войну шел тот, кто смотрит на вещи по-другому, кто понимает, что она для всех погибель и разорение, это уж ни на что не похоже! И, главное, меня бесит, что будет обычная история. Те, что всех больше дерут глотку и кулаками машут и кричат «ура!», все, только дойдет до дела, захворают грыжей и пошлют воевать других!..
— Бедные мои дети! — причитала Берта.
Эмилия, позабыв старые обиды и давнюю антипатию, обняла ее за плечи и попыталась ободрить.
— Их еще не призвали… Да и не все же, кто идет на войну, должны погибнуть…
Потом она вернулась к прежнему ходу мыслей.
— Посылать людей на войну… За кого? Для чего? Куда? Против людей, которые никогда нас не трогали, которых мы и в глаза не видели… Не все же на свете посходили с ума! Неужели ни у кого не хватит духа сказать: «Нет! Кто боится, пусть идет, а я имею мужество остаться, раз я считаю, что так правильно…» — Она остановилась, удивленная собственными словами, и пробормотала: — Разве тут что-нибудь поймешь? Нынче вперед толкает страх, а удерживает смелость… Иногда и у меня ум за разум заходит!
Глава сорок восьмая
У Эмилии была приятельница. Они дружили с детских лет, и когда Эмилия вспоминала былое, в ее рассказе неизменно мелькало странное имя подруги.
— Как-то раз я и Демориста…
Никто в хибарке никогда не видел приятельницу Эмилии, и только Надалену помнилось, что он знавал ее много лет назад и что ему довелось обменяться с нею несколькими словами.
Демориста уехала из долины сразу же после замужества и жила с тех пор в одной из деревень соседней провинции. Но хотя ни она, ни Эмилия никогда не навещали друг друга, Эмилия, повидимому, всегда была в курсе наиболее важных событий в жизни приятельницы.
Так однажды Эмилия явилась домой и, порывисто распахнув дверь, объявила:
— Знаете, кто умер? Муж Демористы!
Никто не был знаком с Демористой и тем более с ее мужем, но чтобы не огорчать Эмилию, все сделали вид, что расстроены,
— Не может быть! Кто это вам сказал?
— Столяр… Оказывается, он умер прошлой зимой.
— Бедняжка!
— Кто бедняжка?
— Кто ж, если не Демориста!..
— Бедняжка? Нет, ей теперь будет легче… Жить с таким человеком…
— Да, да…
Если заходил разговор о молодежи, в особенности о девушках, Эмилия не упускала случая побранить их за лень, легкомыслие и другие грехи… Потом она неизбежно начинала их сравнивать с молодежью ее времени, и тогда все покорно готовились выслушать в сотый раз рассказ о добродетелях Демористы.
Это забавляло Джованнино, и в таких случаях он опережал Эмилию.
— То ли дело Демориста, верно? Куда нам до нее…
Если начиналось половодье и река грозила прорваться в долину, люди следили за дамбами и иной раз кто-нибудь позволял себе выразить не слишком похвальную мысль:
— Хоть бы она прорвалась на той стороне…
— Почему? — с укоризной спрашивала Эмилия. — Разве там люди не живут? Разве там нет полей?
Тогда разгорался спор.
— Что же вы равняете низину с высью? На той стороне вода убывает быстро, оттого и убытков меньше. А если она сюда подойдет, то здесь и будет стоять, пока солнце не просушит землю. Лягушки в домах заведутся…
— Лучше там, лучше там, — лукаво прищурившись, вмешивался Джованнино. — Там Демориста, уж она-то справится с половодьем!
Эмилия бросала на него яростный взгляд, но молчала.
И вот в разгар войны, когда волна беженцев докатилась до долины и с продуктами стало туго, Эмилия начала поговаривать о том, что в ближайшее время съездит к Демористе, у которой было свое хозяйство, и раздобудет у нее муки.
Но и сельские места не миновали бомбардировок, и однажды, уже после того, как бомбили селение, Джованнино вбежал в дом, крича:
— Милия, разбили мост!
— Там были люди?
— Нет, никого не было.
— Ну, тогда еще полбеды!
— Но вы же теперь не сможете поехать к Демористе!
Потом на равнине расположились немецкие части, и однажды Эмилия объявила:
— У Демористы немцы на постое.
На этот раз все были действительно удручены сообщением Эмилии, правда, не потому, что бедная Демориста оказалась в таком положении, а потому, что становилось ясно, что оккупация распространяется все дальше, захватывая одну деревню за другой, и что все труднее будет уклоняться от предписаний, связанных с военным положением.