Уже на въезде какой-то коршун на «Линкольне» умудрился меня подрезать, но я и не думал притормаживать - треснул его бампером, а когда он попытался остановиться, добавил в борт так, что его длиннотелая черная калоша юзом пропахала с добрый десяток метров.

–  Вот, паразиты!
– Ганс выскочил из машины. Фима испуганно ойкнула, а я, закурив, принялся наблюдать, как из «Линкольна» вылазит какой-то прыщ в двубортном бизнес-мундире. Еще пара шкафчиков полезла следом, но рядом уже стоял Ганс с «морячками». Их «Тойота» подоспела к месту событий, притормозив таким образом, что нос черной калоши оказался зажатым между поребриком и бронированными дверцами джипа. Вопли чуток поутихли. Мои парни на децибеллы не нажимали, демонстрируя более весомые аргументы. Что-то объясняя, Ганс добродушно тыкал стволом старенького коллекционного «Вальтера» в сторону вмятин на бампере «Ниссана», и прыщ, похоже, все более проникался ощущением вины. Кажется, Ганс намекал на возмещение убытков, но я сомневался, что наличность прыща удовлетворит его непомерное честолюбие, а потому, опустив стекло, великодушно помахал рукой.

–  Что, без претензий?
– не поверив, уточнил Ганс.

–  Пусть валят, - я кивнул.

Один из героев в «Списке Шиндлера», помнится, говорил, что более величественно - прощать, нежели наказывать. Дескать, наказать и плебей сумеет, а ты попробуй прости!

Вроде чепуха, а ведь задело это меня тогда прямо до не могу. Словно не к концлагерному чугунку была обращена фраза, а ко мне. В общем Ганс, кривясь и кхакая, поплелся обратно к джипу, его «морячки», разочарованно поплевывая себе под ноги, двинулись к «Тойоте». Снова взревели моторы, мы кое-как разъехались. На прощание я все-таки шоркнул по «Линкольну» боковой скулой бампера. Решеточка у моего бронехода навроде кастета, и борозда получилась что надо!

–  Кто такие?
– поинтересовался я у начальника охраны.

–  Рыбари, - доложил Ганс.
– Из «Севдальрыбы». Директор и цуцики. Я им сказал, будут по гроб расплачиваться кетой. Между прочим, почти согласились. Если б не вы…

–  Не жадничай, Гансик!
– я зевнул.
– Кета до наших краев свежей не доплывает. Потравили бы всю контору.

–  Я бы им потравил!..
– Ганс ещё что-то там ворчал но мне было уже не до него.

Я сладко зевал. То есть кета, конечно, рыбка неплохая, особенно свежего копчения, только крысятничать - скверная штука. Стоит только привыкнуть, век потом не отучишься.

–  Ой, кинотеатр!
– Фима крутанулась на сидении с такой резвостью, что на миг мне показалось, её прелестная головка отвинтится вовсе, скатившись к моим ногам. Но все обошлось. Мы как раз проезжали мимо зачуханного строения, с цветастой афишей, и, впившись в неё глазами, Фима умоляюще затеребила мой локоть.

–  Давай остановимся! Ну, пожалуйста!

–  Чего ради?
– я послушно притормозил.

–  Я ведь раньше здесь жила. Вон за теми двумя домами. А в этот кинотеатр ходила смотреть фильмы. Еще совсем маленькой девочкой.

Юная Фима была девочкой! Смехота! А кем, интересно, она была сейчас? Я фыркнул. Можно ли Ганса представить школяром в наглаженной рубашке, в галстучке и с портфелем? Можно, конечно. Если предварительно крепко напиться. Тем не менее, машину я остановил, снисходительным взглядом прошелся по непритязательному фасаду здания. Кинотеатр скорее походил на кино-забегаловку, но назывался, разумеется, «Родиной», что должно было по идее обижать, но отчего-то совсем не обижало. Национальное самосознание тесно срослось с национальным самооплевыванием. Хронически унижаемые в собственных глазах мы - о чудо!
– постепенно перестали быть таковыми.

–  Хочешь зайти?

–  А можно?
– глаза Фимы загорелись.

Вероятно, ворохнулось под грудью октябрятское прошлое, запалило ностальгическую свечечку. Эта самая свечка, должно быть, и зажглась в её карих глазках. Я улыбнулся. Ощущение было таким, словно заглядываешь в дверную щелку дядиной спальни.

–  Конечно, можно. Сегодня, я - царь и бог, исполняю любые желания.

Припарковав машину к наполовину раскуроченной чугунной оградке (явно трудились молодцы перед очередным организационным слетом), отворил дверцу.

–  Ну что, зайдем? Рискнем, как говорится, здоровьем.

–  Почему - здоровьем?
– удивилась она.

–  Примерно в таком же кинотеатрике, - объяснил я, - в дни моей светлой юности мне вышибли первый зуб.

Она засмеялась и тут же, спохватившись, зажала себе рот.

–  Можно, - разрешил я.
– Можно смеяться, можно даже заказывать мороженое в вафельных плевательницах. Уж нырять в детство, так плашмя и пузом! Как мартовский кот в водосточную трубу.

Озабоченно почесывая макушку, Ганс обогнал нас и скрылся в вестибюле. За ним протопала парочка «моряков».

–  Они тебе не помешают?
– я кивнул в сторону охраны.

Фима пожала плечиками.

–  Сама не знаю. Странное состояние! Что-то помню, а что-то нет. И непонятно, что мне здесь нужно?

–  Но что-то, видимо, нужно?

–  Представь себе - да! Иду, будто кто-то тянет. В этот самый кинотеатр и именно на этот сеанс.

–  Вот Гансик и поглядит, кто это тебя туда завлекает.
– Я взглянул на афишу, нараспев прочитал: - Ковбои нашего времени… Забавно. И действительно что-то напоминает.