–  Привет, Поэль! Никак спать вздумал? Раненько ложишься! Ох, раненько!

Должно бьггь, он поперхнулся, потому что кроме участившегося дыхания я ничего более не слышал.

–  Куда ты там запропал? Я, кажется, с тобой разговариваю.

–  Ящер… - пробормотал он.
– Но каким образом?.. Ах, да, конечно. Ты мог и узнать.

–  Ты о номере? Брось! Такой пустячок. Хочешь, назову цвет волос девочки с которой ты сейчас барахтаешься? Могу и сон пересказать. Твоего сынишки.

Говорил я ласково и неспешно, по опыту зная, сколь глубоко пробирает оппонентов подобная манера общения. Уверен, усатый Коба, обзванивая по ночам своих, соратников, говорил тем же проникновенно ласковым голосом.

–  Что тебе нужно. Ящер? По-моему, то дельце с алюминиевым заводом мы уже обсудили. Все решено, контрольный пакет за тобой, а я только…

–  А ты только имеешь свой скромный пай. И на пай этот снимаешь славные сериалы, верно?

–  Не понимаю…

–  Что ж тут непонятного! Я говорю про твою любовь к кино. Ты ведь любишь кино, верно? Какую новую роль предложили твоему сынишке?

–  Я думал, ты знаешь. Ты обычно все знаешь?

Кажется, он чуточку пришел в себя - во всяком случае начинал уже дерзить, и я от души прошипел в трубку:

–  Все, Поэль. Конечно, все… Ты даже не подозреваешь, сколько самого разного я знаю о тебе.

–  Ты что-то хочешь предложить?

–  Да нет. Звякнул от скуки. Проведать, так сказать старого товарища, справиться о здоровье. Как оно, кстати, у тебя? Не пошаливает?

–  Спасибо, не кашляю.

–  Вот радость-то!

–  Брось дурить. Ящер! Скажи, у тебя действительно никаких дел?

–  Конечно же, никаких! Ни дел, ни претензий. Так что спокойной ночи, и передавай привет подружке.

–  А ты своей…

Я зло хлопнул трубкой об колено. Надо признать, этот сладкоречивый заморыш быстро выходил из гипноза. И не слишком похоже, чтобы он как-то отреагировал на мой намек о фильмах. Или настолько смел, что чихать ему на мое мнение? Занятно! Какую же это крышу надо иметь, чтобы буром переть против Ящера? Среди комитетчиков у меня пара карманных генералов, а что может быть страшнее комитета в стране развитого социализма? Итальянская мафия? Ха-ха и хо-хо! Да здесь эти ребята у нас никто! Кстати, и там на своей территории предпочитают больше Дружить, нежели воевать с российскими ваньками. Ваньки сейчас злы на весь свет. У них почву из-под ног вышибли, веры лишили. Вчера они лобызать готовы были мавзолей и красный кумач, а сегодня оптом плюют на вождей прошлых и нынешних.

А ведь это процесс такой - начни только плеваться, не остановишься. Ту же Америку по свободомыслию в пару лет переиграли, потому как они своего Кеннеди по сию пору чтят, глаза закрывая на все его похождения. Нам же теперь - что Берия, что Хрущев - один хрен. Любили до обморока, теперь до одури ненавидим. А ненависть с цивилизацией плохо уживается. Потому и сторонятся ванюшек - с их восточной жестокостью, германским умом и. русским удалым беспределом.

Только киньте косой взгляд, и запросто шарахнем из базуки по Капитолию или в Биг Бен какой-нибудь запульнем из «мухи». Делов-то! А если пожелаете, на бульдозерах прокатимся по клумбам Елисейских полей, в саду Тюильри фейерверк устроим. Такая уж у нас натура, господа капиталисты! Есть уже печальный опыт. С колчаками воевали, с кутепывыми и махновцами. А ведь свой брат был - славянский! Что ж там о чужих толковать! Если родину распяли, никаких иноземцев не пощадим!..

Ганс возвращался к машинам, галантно держа девчушку под руку. Сигарету малолетка отбросила, но мороженое лихорадочно долизывала. Это хорошо. В смысле, значит, выбора. С тем, кто держится за сладкое, всегда проще договориться. Я распахнул дверцу.

–  Она сказала, - шепнул склонившийся Ганс.
– Что согласна, но при одном условии.

–  Что за условие, детка?
– я перевел взгляд на девчушку.

–  Отбой, - она швырнула мороженое и отряхнула ладони.
– Было условие, да сплыло. Поехали.

–  Да нет, ты скажи! Мне любопытно.

–  А чего тут говорить. Вдруг, думала, урод какой-нибудь клеится - с пузом да с бородавками, а ты дядечка вроде ничего, приличный.

Я хмыкнул.

–  Выходит, договорились. Как звать-то тебя?

–  Надя.

–  То есть, значит. Надежда? То самое, что умирает в последнюю очередь? Это тоже хорошо. Некоторым образом даже символично.

Ганс помог девчушке устроиться на сиденье, захлопнул дверцу и, обежав машину кругом, плюхнулся рядом с водителем.

–  Куда едем?
– деловито осведомилась Надежда.

–  На презентацию. Знаешь такое слово?

–  За кого меня держишь, дядя?
– Надежда криво улыбнулась.

Я внимательно поглядел на нее. Кажется, злой попался ребеночек! С характером. Но с иной мне было бы сейчас во сто крат тяжелее.

–  Трогай, кучер!
– я кивнул в зеркальце водителю. Зацокали клапаны-копыта, карета покатила в неведомое.