– Но за неделю до этого их было пять тысяч, повелитель. А месяц назад никакого войска не было, было лишь несколько банд общей численностью не больше пятисот человек. Армия Желтых Повязок стремительно растет. Народ ропщет, и со всех концов Империи к Занг Чао стекаются бедняки и разбойники.

Консул резко обернулся и подошел к лазутчику. Мазнув Тан Чжоу по лицу рукавом халата, он взял его за подбородок и пристально взглянул ему в глаза. Несколько секунд постояв так, аристократ отпустил лицо разведчика и медленным шагом двинулся по комнате.

– Впечатляет. Для управления таким войском необходим могучий ум и сильная воля. Но еще полгода назад я даже не слышал об этом Великом Учителе. Кто он такой, этот Занг Чао?

– Бывший чиновник из провинции Цзюйлу. Ему уже много лет, но он еще бодр и крепок. Десять лет назад, после наводнения, он внезапно оставил службу и со своими братьями ушел в горы. Он основал новое учение... новое дао, Тайпиндао (Путь Мира) - так они называют себя.

Наводнение в Цзюйлу... Наставник Императора сел за письменный стол и медленно откинулся на спинку кресла, вспоминая. Одно из многих и частых бедствий в Империи, наряду с засухой и набегами северных варваров. Одна из многих позорных страниц имперской истории, когда деревенских старейшин, осмелившихся умолять князя о помощи, подняла на копья охрана, а сам князь, в ярости от того, что погибли посевы, разорил несколько деревень в своем уделе за "нерадивость". Управитель изучал взглядом потертую занавеску на окне и думал о том, что его воспитанник, как и его отец, вырастет во дворце и никогда не покинет его пределов. Всю жизнь он будет видеть вокруг себя только счастливые, улыбающиеся, красивые лица и уверится в том, что вся страна живет так же. Он не узнает о том, что надсмотрщики и солдаты забивают крестьян до смерти, что от холодной, застойной воды на рисовых полях земледельцы постоянно болеют лихорадкой, он вообще не будет знать, как к нему на стол попадает вкусный очищенный рис. Он не сможет узнать об этом, потому что воспитатель никогда не расскажет ему этого. Это не была вина Гонджуна. Таков был заведенный порядок. Император уже давно не правил своей страной, отдав всю реальную власть евнухам и получив роль тронной куколки для празднеств и торжественных молитв. И если до ушей некоторых высокопоставленных лиц дойдет слух о том, что молодому Сыну Неба внушаются мысли, способные заставить его попытаться вмешаться в политику, воспитателем владыки очень быстро станет алчный и жестокий Дун Чжо, который этого уже давно домогается. А прежнего наставника столь же быстро казнят под предлогом измены. Гонджун знал, что не был плохим человеком и не попадет в Озеро Крови, но ему было бы больно и обидно умирать, зная, что подвигшая его на самоубийство цель все равно не могла осуществиться.

Полуприкрыв глаза веками, консул внимательно посмотрел на своего агента.

– Я слышал об этой секте, но почти ничего не знаю об их вере. Что исповедуют эти люди? Говорят, что они живут в горных долинах, уходя от зла, не делая друг другу вреда и не пересекаясь с внешним миром...

– Так оно и было до недавнего времени, мой князь. Но когда Всемилостивый и Всемогущий, Тот-Кого-Уже-Нет, да воссияет его дух на Небесах, оставил нас... и когда до Занг Чао дошли вести о том, что в провинции свирепствует мор, а местный князь собирает налоги за три года вперед, чтобы пойти на соседа войной, он вышел из своего убежища. Сперва братья раздавали наговорную воду и амулеты, пищу, лечили бедняков. А теперь он бредит о каком-то Желтом Небе, о новой стране, где не будет угнетенных и угнетающих, а страной будет править чернь - с такими речами мудрено ли, что крестьяне бегут к нему? С братьями и шайкой последователей он начал разбойничать в Цзюйлу и Си...

– Да, я знаю. Именно поэтому я тебя туда и послал. Но для того, чтобы собрать такое войско, необходимо нечто большее, чем религиозные бредни старика, Тан Чжоу. Что же это?

Разведчик потемнел лицом.

– Это... трудно объяснить, мой повелитель. Я находился в его войске месяц и много раз видел Занг Чао и его братьев. Когда эти золотые демоны смотрят на тебя, они видят твою душу и говорят с ней, а не с тобой. Я видел, как они молились, и поднимался ветер, разражалась гроза, а гигантские валуны сдвигались с пути... Это страшно, мой князь. Я был в толпе, когда старик проповедовал, и верил каждому его слову. А ведь я даже не помню, о чем он говорил! Каждый воин Желтых повязок...

– Желтых повязок?

– Да, они носят желтые тюрбаны... Каждый из них по его слову бросится в огонь, в пропасть, на сотню солдат - и будет счастлив сделать это. Ведь и сам он в бою не жалеет себя.

Управитель задумчиво пошевелил в руках кисть для письма. Бамбуковая дощечка, лежавшая перед ним, была по-прежнему чиста.

– Гм... Фанатизм. Это очень опасно. Но даже такой силы убеждения недостаточно, чтобы сделать солдат настолько самоотверженными. Мне думается, ты чего-то недоговариваешь, Тан Чжоу.

В комнате повисла тишина.

– Ну?
– подпустил стали в голос Гонджун.

Лазутчик вздохнул, словно собираясь с духом.

– У меня есть... некоторые личные соображения об этом, повелитель.

Рывком поднявшись на ноги, он снял с пояса свой иззубренный меч и с поклоном протянул его управителю.

– Зачем?
– холодно спросил тот.

– Потому что после того, как я скажу вам их, я должен быть казнен как гнусный предатель, бунтовщик и содеятель Третьего зла, повелитель. И пусть это сделаете вы, чтобы на вас не пало подозрение в соучастии.

– Ты хочешь сказать, что вся чушь, которую несет этот сумасшедший, эта крамола...
– консул тоже встал и шагнул к нему.

– Да, - тихо ответил Тан Чжоу.
– Это правда. Империя прогнила. Страна действительно на краю гибели, повелитель, и крестьяне действительно страшно бедствуют. Они видят подтверждение его словам вокруг себя - и следуют за ним.

Он замолчал, снова опустился на колено и уронил голову.

Гонджун молча смотрел на него, держа меч острием вниз. Тан Чжоу не шевелился и даже, кажется, не дышал. В полумраке богатой и грязной комнаты некоторое время было слышно, как где-то под потолком поет сверчок.

Потом наставник Императора аккуратно прислонил меч к столу, вновь подошел к окну и вгляделся в синюю ночь. Прохладный ветер прошелестел его длинными волосами. Он пах цветами и раскисшей землей. Ветер нес с собой шум бедных кварталов: скрип дверных петель, шорох соломенных туфель, скуление нищих и визгливые женские голоса. Сегодня этот шум был тише обычного. Столица замерла, как северная степь перед грозой, ожидая чего-то. Очень далеко на севере, над улицей кузнецов, на темно-синем шелке неба извивалась змеей серая струйка дыма. В этом не было ничего удивительного - город постоянно горел в двух или трех местах.