Как-то, еще в десятом классе, родители познакомили Мишу с дочерью своих приятелей, красивой девушкой Наташей, первокурсницей Торгового института, которая с отличием закончила ленинградскую школу с углубленным изучением английского языка. У нее была великолепная фигура, длинные ноги, она два раза в неделю ходила в бассейн и один раз играла в большой теннис. Наташа выглядела потрясающе, и Миша, никогда не имевший знакомств с такими шикарными девушками, чувствовал себя с ней не совсем уверенно, хотя уже приобрёл репутацию школьного ловеласа. Дачи их родителей находились недалеко, в одном и том же садовом кооперативе, а вот социальные ступеньки были у них все-таки чуть разные - у Мишиных родителей пониже, да и предки его были гораздо менее породистей, чем у Наташи, ленинградской интеллигентки в четвертом поколении. Его мама работала в школе простой учительницей математики, а родом была из крестьян Новгородской области. От мамы Мише досталось очень ценное качество - терпение. Папа работал "просто юристом", как он сам любил пошутить. Кроме унаследованной от отца предприимчивости и еврейского упрямства, он взял от него большой с горбинкой нос, чуть великоватую нижнюю губу, темные вьющиеся волосы и гипертрофированное чувство собственного достоинства. Как раз это острое чувство собственного достоинства, которое не было следствием уверенности в себе, а даже скорее наоборот, некоего, едва ощущаемого к себе снисходительного, а иногда и враждебного отношения со стороны некоторых людей, окружавших его самого и его родителей, в конце-концов и расстроило его отношения с Наташей, продлившиеся около года. После разрыва с девушкой, которую он так и не смог назвать "своей", Миша долго переживал и дал себе слово добиться в жизни чего-то значительного, и уже с высоты достигнутого вновь встретиться с Наташей и показать чего он стоит, и чем она пренебрегла. Это было немного наивно, по-детски, но половина юношей, оказавшихся на его месте, делают то же самое, другое дело, что только единицы не забывают о данном себе слове через полгода-год. После школы, которую Миша закончил только с несколькими четверками, он поступил на очень перспективную специальность озеленителя. Он был единственным ребенком в семье, и отец с матерью ничего бы не пожалели для того, чтобы устроить его в Ленинградский университет на юридический. Миша сам отказался от карьеры юриста и решил поступить в Лесотехническую академию. Военная кафедра здесь имелась, распределение было только по крупным городам, а с красным дипломом, на который он нацелился изначально, его должны были оставить в Ленинграде. Миша все просчитал, все, кроме того, что влюбится в Светку, у которой из приданного только однушка в Сыктывкаре, где живет ее мама с младшей сестрой. Но, поразмыслив здраво, он решил, что стартовые условия у него лучше, чем были у родителей в этом возрасте, поэтому создавать себе фору выгодным браком, против веления сердца - решение в долгосрочной перспективе контрпродуктивное, а любимая женщина рядом - это, прежде всего, залог здоровья и душевного спокойствия. Жизнь его родителей служила ярким и наглядным тому подтверждением, ведь отец женился на матери вопреки воле своих родителей, которые не признали невестку и толком так и не общались ни с сыном, ни с внуком. Однако, отсутствие отношений со свекрами совсем не помешало его маме и отцу жить в любви и гармонии. А еще у Светы было небольшое преимущество перед его мамой - она более домовитая и практичная, что очень нравилось Мише.

– Миша славный.

– Я уже начинаю ревновать.

– Какие глупости, Сережа, я просто очень благодарна ему за то, что он поставил этот медленный танец для нас.

– Да, Мишка молодец, у них со Светой все хорошо, по-моему.

– Ага, Света счастливая такая... А теперь и я счастливая такая-претакая, - и Сэсэг уткнулась в грудь Сереже, зарываясь лицом в его толстый мохнатый свитер. Он обнял ее, потом начал целовать глаза, из которых внезапно закапали слезы.

– Не бойся, - сказала Сэсэг, увидев его вопросительный взгляд, - это я от счастья плачу.

Сергей улыбнулся и опять начал целовать ее.

– С Новым годом! С Новым счастьем!
– воскликнула подбежавшая и сияющая от праздничного восторга Таня. Она обсыпала их конфетти из коробки, которую держал подошедший к ним Паша. Они специально обходили общежитских знакомых и друзей, поздравляя и обсыпая всех конфетти. Таня с Пашей были как нитка с иголкой, нашедшие друг друга раз и на всегда. Причем в этом дуэте Таня была иголкой. Их мироощущение, органично переплетаясь, образовывало общую простую и стройную картину мира.

Паша обыкновенный парень откуда-то из средней полосы России, как многие крупные и физически сильные люди, был спокойным, уверенным в себе добряком. Ему ничего никому не надо было доказывать. Лишенный всяких комплексов и сомнений, Паша совершенно точно определял свое место в этом мире. Жизнь представлялась ему дорогой от рождения до смерти, по которой надо просто пройти, не потеряв себя и не замарав своего честного имени. По любому вопросу он имел мнение, которое, впрочем, никому не навязывал. Многие считали его мягким, а некоторые даже безвольным, хотя таковым он точно не являлся. Только Тане Паша позволял собой верховодить, охотно уступая ее воле, и признавая за ней мощную женскую интуицию. Таня, наоборот, маленькая и где-то даже хрупкая, обладала твердым характером. У нее легко и естественно получалось покровительствовать. Нет, Таня тоже никому ничего не навязывала, но ее практическая сметка и спокойный характер давали возможность рационально решать сложные житейские проблемы. Среди друзей и знакомых Таня считалась главным авторитетом в такого рода вопросах, и ее советы почти всегда оказывались правильными. Вообще они составляли образцовую практически уже семейную пару, как её описывают в русском народном фольклоре, где муж - голова, а жена - шея. Они были из породы простых тружеников, живущих по совести в мире с собой и с окружающими, стремящихся обустроить пространство вокруг себя, стараясь никого при этом не ущемить нарочно.

– С Новым счастьем!
– одновременно ответили Сэсэг и Сережа, глядя друг на друга, и тоже счастливо засмеялись. Таня одну руку запустила в коробку, вытащив пригоршню конфетти уже для следующих друзей, другой схватила Пашу за руку и потащила куда-то в толпу. Сэсэг и Сережа стояли, усыпанные конфетти, а праздник обтекал их со всех сторон, оглушая музыкой и расцвечивая светом электрических гирлянд.

– Прямо как на свадьбе, когда обсыпают монетками жениха и невесту, - сказала Сэсэг, положив голову на грудь Сереже.

– А у нас пшеном обсыпали, я видел на свадьбе, когда двоюродная сестра замуж выходила.

– У всех, наверное, по-разному.

– Пойдем на улицу, я покурю.

– Пошли. Только мне одеться надо.

– Не переживай, я сейчас пролезу и достану тебе пальто и шапку. Они в шкафу?

– Ага.

На крыльце общежития топтался паренек, который вышел на свежий воздух, чтобы хоть немного протрезветь. Он растирал снегом лицо и уши, приседал и подпрыгивал. Его старания были поистине титаническими, он изо всех сил хотел прийти в себя.

– Молодец, наверное, не хочет плохо выглядеть в глазах своей подружки, - похвалил его вполголоса Сергей.

Он закурил и предложил:

– Пойдем, пройдемся. Смотри, какая красивая сегодня ночь.

– У тебя получилось как в кино: "Смотри, какая красивая ночь", - слегка передразнивая его, процитировала Сэсэг. Она засмеялась и начала кружиться, широко расставив руки и подставив падающему снегу лицо.

Действительно, ночь была на удивление новогодняя. Именно такая, она нам видится, именно такую нам рисуют на открытках и показывают в кино. Ветер, который дул весь день, стих, на улице немного потеплело, и пошел густой снег. В свете фонарей тени от падающих снежинок медленно колебались по утоптанным тротуарам, пока не оказывались точно прижатыми отбрасывающими их снежинками. Картина была сюрреалистичная: на землю медленно и беззвучно валился снег, который сразу же сделал окружающий мир маленьким и уютным. Горизонты исчезли, пространство уменьшилось до расстояния нескольких метров, все вокруг вдруг стало домашним и сказочным. Они направились от общежития в сторону проспекта Шверника. Оба пребывали в состоянии абсолютного счастья. Время от времени они останавливались и целовались. Внезапно где-то сбоку, еле видимый из-за снега, возник, а затем сразу исчез, неверно шагающий бородатый Дед мороз. Они успели разглядеть, что на его голове, плечах и мешке собрались небольшие сугробы. Редкие прохожие пробегали мимо, видимо спеша от одного стола к другому. Поскрипывая снегом под ногами, они появлялись из-за снежной завесы и через несколько секунд скрывались за ней, как будто их и не было, только следы ног еще некоторое время были видны, пока их тоже не засыпало снегом.

– Мы как будто одни в мире, - Сэсэг посмотрела на Сережу.
– Ты хотел бы, чтоб мы остались одни на всем белом свете?

– Сейчас да, но потом, наверное, уже перехочу.

– Почему, тебе скучно со мной?

– Нет, просто быть Адамом со своей Евой - это задача не для меня. Мне нравится фотографировать людей, нравится наблюдать за ними, показывать их самим себе со стороны.

– А мне нравится быть с тобой. Я бы всю жизнь прожила вот так, наверное...

Редких прохожих они поздравляли с наступившим Новым годом, а они им в ответ желали нового счастья. Недалеко от перекрестка Шверника и Институтского из старинного дореволюционного дома, чудом сохранившегося в этом районе, вывалилась галдящая толпа ребят. Они стали взрывать хлопушки и запускать шутихи, сопровождая каждый запуск дружными веселыми криками. Сергей и Сэсэг немного ускорили шаг и, перейдя Институтский, повернули к общежитию.