– Это-то я уже понял!
– сказал Саша.

– Но когда-то город назывался не Тутаев, а Романов.
– добавила Марина.
– В честь князя Романа Угличского.

– О! привет, князь Роман!
– похлопал Саша Ромку.
– Это твой город?

– Это моя импе-ерия!
– гордо ответствовал Ромка.

– Да маленькая что-то!..

– А мне большой и не надо - я не жирный!

Всякому Человеку было приятно обустраивать под Богом своё княжество, как свой дом. В самих государствах того времени пожалуй было что-то домашнее, уютное, простое. Может, в силу самих своих размеров, патриархальности, каждое из них было ещё - не государство-Левиафан, а государство-семья. А что? Буквально все всех знают лично! Князь - батюшка...
– не без амбиций, конечно, но даже сами амбиции-то у него пока какие-то провинциальные, нестрашные, наивные. Вроде как народ в каждом княжестве считает: "Наш батька круче!" - а тот и старается всеми силами подтвердить, что так оно и есть. По-простому жили. Империй не знали. Бывало, воевали друг с другом - ну так, скорее, крепко хулиганили, чем воевали. Какой-нибудь епископ приходил - мирил.

И не то, чтоб так уж хорошо жилось людям - но как-то... правдивей, что ли, естественней, ближе к земле... да и к Небу немножко поближе... словно сам мир был меньше, как эти государствочки: от неба до земли лесенки-стремянки стояли. Шатровые колокольни в память о них остались.

Диво-то какое: тогда, до империй, как-то ещё слишком мало мучили, мало убивали... мало врали (даже ещё не придумали СМИ!). Может, оттого-то так уютно в древних городках центра России! Русская провинция, в отличие от Москвы и Петербурга, вся какая-то - простая, неимперская (до-имперская!). До-державная. Чистая даже в самих своих мифах - как чиста память о детстве. Детство Руси просвечивает здесь на каждом шагу.

Будто царь-змей сюда ещё не приплыл...

Светлые церкви, проплывая, отражались в глазах Веры... но что таилось по ту сторону этих глаз? светло ли было там? Только ли Царство Божие "внутри вас"?

Кириллу вдруг стало её жаль и он сказал мягко, как ребёнку:

– Ну, улыбни-итесь уж пожалуйста... всё же - так красиво!

Медленно прошествовал навстречу кораблю этот крестный ход. Тихо, без пения и звона, спустилось по течению видение. Задержалось оно лишь ровно настолько, чтоб поверить, что всё это не померещилось. Что всё это - "тут".

Кирилл оглянулся. Улыбнулся, увидев удивлённое лицо Веры и решил хоть как-то, хоть невпопад, объяснить свой слишком растерянный, слишком странный вид:

– Знаете... Когда я мельком вижу какие-то очень красивые места, мне кажется, что это не я, что меня здесь нет. Они мелькнули - и я мимо мелькнул, и меня с ними уже не осталось. Вы понимаете? Когда красиво и быстро, всё как будто не взаправду. Раз - и уже ничего нет. Я иду временно, вижу - временно, радуюсь - временно. Мы же все тут именно бываем, а не есть...

Он не понял, поняла ли Вера.

(1). А. Макаревич, "Улетай"

2. Лошади

...Но, слышишь, я стучу. Открой!

Так причисли нас к ангелам среди зверей,

Но только не молчи - я не могу без огня!

И где б я ни шёл, я всё стучусь у дверей:

Господи мой Боже, помилуй меня.

Б. Г.

Саша стоял в церкви Ильи Пророка в Ярославле, конечно, не подозревая, что видит те самые фрески, по которым Марина написала целую повесть. Некоторые сюжеты она ему, правда, успела объяснить. Про вознесение Ильи Пророка Саша с сожалением заметил, что "лошади ускакивают прямо за иконостас и у них лиц не видать".

– Да что уж ты, лошадиных морд никогда не видел, что ли?
– усмехнулся Кирилл, а он серьёзно возразил:

– Ну, это ж тебе не простые лошади– может, у них там какое-то особое выражение лиц? Может, я гляну им в глаза - и сразу всё пойму.

– А что ты хочешь понять?

Саша пожал плечами...

– Рыбинск - наверное, самый христианский город на Земле!
– сказала вдруг Вера.

– Почему?

– Рыба же - символ христианства.

Рыбинск поражал грандиозностью своего собора - самого большого во всём Верхнем Поволжье, - и своего гидроузла, породившего опять-таки самое большое (в мире?) искусственное море. Здесь теплоходу предстояло пройти шлюзы и торжественно вступить в ночь и водохранилище.

Был уже вечер, когда пенно и шумно заработал могучий водный лифт, поднимая корабль на новый речной этаж. Причём, лифт, пассажирам которого не грозит клаустрофобия. Вместо крыши - небо, и отсюда, из искусственного ущелья, оно кажется особенно синим и глубоким. С каждым метром плавного подъёма оно всё ближе.

И для Саши, и для Ромы это было первое в жизни прохождение шлюза. Чем-то оно всегда завораживает и детей, и взрослых.

– Ой, это же как Стена Плача в Иерусалиме!
– всплеснула руками Вера.
– Там люди так же стоят, я видела.

Народ собрался вдоль палубы, сосредоточенно глядя впритык в зеленовато-чёрную от ила стену, словно она вдруг стала чем-то самым важным на свете и даже могла им о чём-то поведать. Массовое любопытство иногда смотрится со стороны, как молитва. Если б здесь оказался первобытный человек, он бы точно решил, что люди поклоняются стене.