Шрифт:
наконец старший из них обратился к Фросе на вполне хорошем русском языке:
– Пойдём девочка к нашему раву и ты расскажешь всю свою историю, в тепле и за
кружечкой чая, в которой ты похоже очень нуждаешься...
–
Он взял Фросю за локоть и повёл к боковому входу в синагогу, постучал в дверь, что-то
сказал открывающему мужчине на своём языке и тот впустил их внутрь здания.
глава 34
Фрося осмотрелась. Комната, как комната.
Жаром исходила железная печка и от тепла у Фроси даже выступили слёзы.
После бурных объяснений, приведших её сюда мужчин с хозяином этой комнаты, все
разом вдруг замолчали.
Её провожающие вдруг стали прощаться.
Одарив улыбкой Фросю и пожелав ей "мазл тов" (счастья-пер.), вышли наружу, и она
осталась один на один с пожилым человеком, взглядом напоминающим ей чем-то ксёндза
Вальдемара.
Он показал ей, где находится туалет. Затем предложил снять полушубок, в комнате было
действительно очень жарко натоплено.
Усадил за массивный длинный стол, где стояло много грязных кружек после выпитого чая
и какие-то печенья в вазочках.
Налил ей в чистую большую кружку из пузатого самовара кипятку, добавил заварку,
пододвинул сахарницу и вазочки с оставшимися печеньями.
Фрося хотела заговорить и побыстрей что-то выяснить для себя у этого человека, как она
догадалась, что это и есть тот рав, о котором говорили ей те мужчины, проводившие её
сюда.
Но тот остановил её жестом и заговорил сам:
– Сударыня, время терпит, пока подкрепись, отогрейся, а потом мы уже и поговорим
всласть...
У него был удивительно высокий голос, говорил он с большим акцентом и в голосе его
чувствовалась душевность, и какая-то притягательная сила.
Пока она пила с большим удовольствием чай, он поведал ей:
– Меня зовут Рувен, я раввин в этой синагоге, я всю войну провёл в Вильнюсском гетто и
чудом уцелел, но потерял почти всех своих близких.
Эта война очень жестоко обошлась с еврейским народом, бог послал нам очень тяжёлое
испытание, но евреи всегда восставали из пепла, восстанут и сейчас, но на это надо время
и много физических и моральных сил.
Мне сказали эти уважаемые люди, что привели тебя сюда, что девушке есть, что ему
рассказать, и он уже готов её выслушать, потому что она уже допила свой чай, может
налить ещё и потихоньку начинать говорить.
Каждая спасённая еврейская душа милость божья и эта искорка господня в сердце его
милой гостьи, и пусть её рассказ прольётся бальзамом на его израненную душу...
Фрося заёрзала на стуле, она не знала с чего начать свой рассказ, что следует
рассказывать, а что нужно и скрыть.
Она очень хотела попробовать выяснить что-то про Меира с Ривой и очень боялась этого,
настолько она сроднилась мыслью, что Анечка её дочь.
Видя нерешительность молодой женщины, раввин подбодрил её улыбкой:
– Давай детка, начинай сначала и смотришь спокойно дойдёшь, и до того момента, когда в
твои благословенные руки попала девочка про которую ты нам поведала, расскажи кто её
родители, как их фамилия, где ты их потеряла на проклятых дорогах войны, как ты
сегодня живёшь в эти тяжёлые послевоенные годы, и мы попробуем что-то выяснить, в
чём-то помочь, а ты говори, говори деточка...
–
И с Фросиной души, словно камень сняли, она начала рассказывать и почему-то ей от
этого становилось легче и спокойней.
Она поведала о своей семье, как очутилась в Поставах, о своём неудачном замужестве, о
своих тяжёлых родах.
Затем с дрожью в голосе рассказала об участии в спасении её жизни прекрасного врача и
человека Меира, о его несравненной жене Риве, которая, как сестра ухаживала за ней,
когда она была на грани жизни и смерти.
О том, что на войну в первые дни ушёл её нелюбимый муж и как она спасла Анечку, имя
которой настоящее Хана.
О том, как она бежала в ту же ночь с помощью своего любимого Алеся, как раз
вернувшегося из Польши, в свою глухую деревню, где она прожила всю войну.