— Кентавры здесь не чужие, — сказал Парменион, — но мы будем идти в основном по ночам, когда они в облике людей. Что же до Бронта и его братьев, тут я с тобой согласен. Но они обладают недюжинной силой и будут полезны, если в дороге возникнут препятствия.

— И ты ожидаешь препятствий, несомненно?

— Да. Перед нами задача, непосильная разуму. Филиппос прибегнул к чародейству, чтобы разыскать Александра в другом мире, а значит сумеет выследить его и в этом. Куда бы мы не пошли — как бы хорошо мы не прятались — враги всегда будут рядом.

— Слетаются на мальчишку, как мухи на коровью лепешку? — спросил Аттал.

— Отвратительное сравнение, но близкое к правде, — согласился Спартанец. — Однако жрица утверждает, что сумеет защитить нас на какое-то время.

— Так значит твой план — какой он есть — зиждется на переходе малого отряда чудищ-полулюдей через охваченную войной страну туда, где нас могут — или не могут — принять, с надеждой на то, что у Аристотеля хватит сил отыскать нас и вернуть домой?

— Совершенно верно. У тебя есть другой план?

— Должен признать, что ничего светлого в голову не приходит, — ответил Аттал, — но есть кое-что, что меня беспокоит. Касаемо Александра. Он и есть тот Искандер, которого эти… создания… ждали?

— Нет.

— Так что же случится, когда чудища поймут это? Они, пожалуй, немного разозлятся.

— Возможно, — сказал Парменион. — Но об этом подумаем после.

— Еще одна проблема, которую откладываем на потом, — буркнул Аттал. — Вот что я скажу, Спартанец, — с тобой не соскучишься.

***

На рассвете, когда он сидел задумавшись, Парменион увидел монструозную фигуру Бронта, выходящего из деревьев у подножия гор. Существо вышло вперед, потом вдруг упало на колени. Свет, бледный и прозрачный, засиял вокруг него, и Парменион смотрел, пораженный, как бычья голова исчезает, оставляя на своем месте лицо молодого человека, белокожего, с волосами цвета отполированной бронзы.

Подняв взор, юноша увидел Пармениона и замер, не двигаясь несколько мгновений, затем сел на траву и отвернулся от взгляда Спартанца.

Парменион вышел в лунный свет, спустился по холму и сел рядом с бывшим минотавром.

— Считается, что негоже смотреть за Превращением, — сказал Бронт. — Но ты не из нашего мира и, вестимо, не понимаешь наших обычаев.

— Для чего вам нужно принимать другую форму?

— А для чего вам, Людям, надо питаться или дышать? Я не знаю ответа. Знаю только, что это есть, и что оно необходимо. Без Превращения я умру. И, поскольку Заклятие тает день ото дня, Превращение становится всё труднее, всё больнее. Но Искандер исправит это; он возродит Заклятие.

— Только если Филиппос не поймает его, — вставил Парменион.

— Именно. Как ты задумал обойти его?

— Пойдем через Лес Горгона.

— Тогда мы все мертвецы.

— Теперь твоя очередь довериться мне, Бронт. Я не понимаю твоих страданий, или силу Заклятия, но хорошо знаю науку войны и природу вражды.

— Горгон тебя убьет, Парменион. Он ненавидит Людей еще больше, чем я.

— Я это учел, — ответил стратег. — У нас есть поговорка, Бронт: Враг моего врага — это мой друг.

— У Горгона нет друзей. Больше нет… никогда не было.

— Ты его знаешь? — спросил Парменион тихо.

— Не хочу говорить об этом.

***

Дерая лежала без сна, ее дух витал в ночном небе в поисках признаков скрытых наблюдателей. Но их не было, и это ее беспокоило. Означало ли это, что они устрашились ее сил, или нашли способ нейтрализовать их и даже теперь незримо следят за пещерами? Эти мысли не давали покоя.

Ты должна поспать, сказала она себе, улеглась на лежак и накрылась плащом ржавого цвета, который дал ей Аристотель. Он был из плотной шерсти, давал тепло по ночам и прохладу в дневную жару, и она устроилась под ним. Но сон так и не шел.

Она знала, чего можно ждать от этого нового мира, и была готова к сюрпризам. Но Хирон ее удивил. Он был почти близнецом Аристотеля. Дерая тихонько подлетела, коснувшись воспоминаний этого человека, и в тот же самый момент он ее обнаружил. Он не закрыл свои мысли, а встретил ее с мысленной улыбкой.

Это был не Аристотель, ибо у него не было воспоминаний о Маедонии или знакомой ей Греции. Но залы его памяти были просторны и полны исчезнувших народов, меняющихся миров… Он ходил по дорогам Аккадии и Атлантиды, в разных обликах — как воитель и мистик, полубог и демон, ставший бессмертным от магии таких же золотых камней, которыми обладал Аристотель.