— Ага… Жди. Скорее ты на этой лестнице сдохнешь.

— Дума же вроде постановление какое-то приняла. Хотя, конечно…

— За этим такие бабки стоят, они любое постановление твое замотают. А вот был бы ты «путевый пацан», я бы тебе пластида грам-мульку подкинул, и, глядишь, в твоей «чисто конкретной» парадной лифт бы и ходил.

— А остальные?

— Вот… — Волков ткнул указательным пальцем в Гурского. — Вот в этом и есть корень всех бед русского человека: «Все или ничего». И если человечество скопом согреть не получается, то, выходит дело, и на заднице собственных порток дырку зашивать смысла нет.

— Ладно, ты, Бойль-Мариотт, — Гурский уже хозяйничал на кухне, — ты так в этой сбруе своей ходить и будешь? Братика-то с сестричкой специально, что ли, запугивал? Они все глаза таращили. Мог бы куртку и не снимать.

— Да? А я и забываю о ней. Привык, не замечаю, — Петр снял плечевую кобуру и повесил ее на спинку кухонного стула. — Ну давай, где у тебя картошка?

— Вон там.

— А вот в моем дворе такого пункта приема нет. А жалко…

— Так у тебя и лифта нет.

— Роли не играет. В соседних домах есть.

— Тоже, выходит, за человечество радеешь?

— А что ж я — не русский человек? Только вот чтобы именно в моем собственном дворе был. А так… Всех не перевешаешь.

— Ладно. Когда готовишь, надо о еде думать и любить ее всей душой. Иначе вкусно не получится. Давай-ка по граммульке для вдохновения.

— А давай.

Гурский взял два широких стакана, достал из холодильника початую литровую бутылку водки и плеснул в стаканы.

— А на зубок?

— Момент. — Гурский достал из пакета маленький помидор, ополоснул под краном, разрезал на блюдце пополам и, посолив, плюхнул на каждую половинку немножко майонеза. — За победу!

— За нашу победу.

Они выпили и закусили.

Затем Александр взял большую миску и положил в нее, освободив от упаковки, затвердевшее масло. Поставил миску на батарею.

— Вымой помидорки и зелень, вот эту нарежь как можно мельче.

— И укроп, и петрушку?

— Все вместе, только очень мелко, — Гурский положил на большую дубовую разделочную доску оттаявшую горбушу, широким ножом отсек у нее голову и хвост, уложил в пластиковый пакет и убрал в морозилку, на супчик.

Затем он взрезал рыбине брюхо, вынул внутренности и вычистил черные пленки.

— Смотри-ка ты, угадал, баба попалась… — Он отделил икру, положил в мисочку и накрыл крышкой. — Это мы потом засолим.

— А как ты рыбью бабу от мужика по виду различаешь?

— У них все как у людей, Петя, все как у людей. У бабы морда такая… более тупая.

Разговаривая, Гурский привычно, ловкими движениями надрезал спинку тушки вдоль хребта, отделил мясо от костей, вынул ребрышки и выкинул их вместе с позвоночником; сложил оставшиеся половинки рыбы вместе шкуркой наружу и нарезал их на порционные куски шириной с ладонь; достал из холодильника три яйца, разбил в миску, взболтал вилкой и отставил в сторону; рядом поставил еще две миски, в одну из которых насыпал муку, а в другую панировочные сухари; посолил куски рыбы; взял с батареи чашку, размял масло, всыпал в него нарезанную зелень и перемешал до получения однородной массы.

— Ну вот… Как там у нас с картошкой?

— Тип-топ.

— Давай ставь на огонь. И укропчика еще для нее настрогай.

Гурский взял кусок рыбы, ровным слоем уложил на его внутреннюю сторону зеленую пастообразную массу и накрыл сверху второй половиной. Обмакнул в яйцо, обвалял сначала в сухарях, потом в муке. То же проделал со всеми остальными порциями, бережно укладывая их на небольшое блюдо.

Затем он сложил в мойку все миски, нож, разделочную доску и быстро все вымыл.

— Ну что? Еще по одной?

— Нет, — Петр покачал головой, — подождем, пожалуй. Что-то у тебя уж больно навороченное получается.

— Все очень просто и логично, у кого мозги головные есть. И если руки не из жопы — занимает шесть секунд. А я хлопну маненько.

— Хочется оценить, пока вкусовые сосочки на языке водкой не скукожены.

— Как знаешь…

Чуть позже Адашев-Гурский поставил на стол две большие плоские тарелки, положил на каждую по куску золотистой, подрумянившейся и истекающей соком жареной рыбы, добавил вареной картошки, обильно полив ее маслом со сковороды, плеснул —в стаканы водки и сказал:

— Ты к помидорам не тянись, закуси рыбкой, попробуй.

Петр отломил вилкой большой, развалившийся на две половинки кусок, склонился к нему и блаженно втянул носом аромат. Затем он выпил водки, положил в рот кусочек и задумчиво пожевал.

— Ну? — спросил Гурский. — Это плохо? Если вы скажете, что это плохо, вы мой кровный враг. Это плохо?

— Нет, — Волков улыбнулся, — это совсем не плохо, Филипп Филиппыч.

— А вы говорите…

— Я не говорю, я ем.

— Езжай-ка лучше ты сам в свой Комсомольск, вот что я тебе скажу.