Иногда даже отстраненность служит своего рода поддержкой. Когда нечего сказать, самое разумное — держать язык за зубами. И так ли нужно вообще говорить что-либо? Почему-то Рей полагала, даже была уверена, что любые слова поддержки Бен сейчас сочтет фальшивыми, вымученными — да такими они, по сути, и были бы. А то, что лежало у нее на сердце в действительности — порывистое, всеобъемлющее желание отговорить, не пустить… в конце концов наверняка, Бен и сам не раз прокручивал в голове все мыслимые аргументы против того, что он собирался сделать.

Главное — она была с ним. По-прежнему с ним, как неотступный страж. Как родитель для больного ребенка. В любой момент готовая поставить плечо, обнять и успокоить, хотя Бен об этом и не просил. Все как когда-то на «Сабле», с одной только разницей: тогда у них была надежда. Они бессознательно искали надежду друг в друге, и находили. Именно надежда помогла им, бывшим врагам, растопить лед враждебности, проникнуться друг к другу симпатией и пониманием. Теперь же над ними властвовала безнадежность, жестокая и вязкая, словно какая-то зловонная жижа. Мешающая дышать полной грудью.

Когда подошел срок операции, Рей держалась из последних сил. Каждую секунду ей хотелось кричать. Кричать, что есть мочи. Кричать так, чтобы ее услышали даже в самых отдаленных районах этой проклятой луны. Все чаще она уходила куда-нибудь, чтобы никто не видел ее сумасшедшего отчаяния, и, закусив собственный кулак, насильно давила в себе этот чудовищный крик.

О Сила, ведь Бен — единственный близкий для нее человек; ее муж, которого она любит. Ее жизнь теперь в нем.

Утро минуло, как обычно, разве что Лэндо со вчерашнего вечера был в необычайно бодром, приподнятом настроении. Бильбоузский космопорт встретил их, как всегда, неприветливым сумраком. Робко накрапывал дождь. Капли отливали на свету кислотно-зеленым.

Когда-то Нал-Хатта была цветущим тропическим миром, как Ач-То или Такодана. Здесь так же ярко светило солнце, а поверхность планеты утопала в бесконечной зелени. Но все изменилось, когда сюда нагрянули хатты с их извечной жадностью, с их любовью к комфорту и красивым вещам, с их поражающей способностью отравлять все вокруг своим смрадом. Когда дело касается этих гигантских жирных слизней, граница между урбанизацией и настоящим варварством чаще всего стирается полностью. Они не привыкли отказывать себе ни в чем. Соревнуясь друг с другом в роскоши и размахе, они вырубали здешние леса, чтобы возвести свои города — промышленные центры, которые регулярно выбрасывали в атмосферу ядовитые вещества. И вот результат: цветение сменилось гнилью и запустением. На месте зеленых лесов зловонные топи и поднимающиеся над ними удушливые зеленоватые испарения, давно затмившие солнечный свет. А приезжим боязно подставить руку под дождь.

Это даже не суровая бесплодная пустыня Джакку. Если Джакку напоминает истощенную, иссушенную жизнью старуху, то Нал-Хатта — разлагающийся труп.

Кого-то, быть может, трагическая история этой планеты и оставила бы равнодушным, однако Рей — та самая глупая нищая мусорщица-идеалистка, которая когда-то вырастила цветок в своем наполовину закопанном в песок скелете имперского броневика; та самая смешная девчонка, которая плакала от счастья при виде джунглей Такоданы и Ач-То, — что она могла почувствовать? Она испытала жалость к этому несчастному миру, как будто видела тело казненного преступника, выставленное всем на обозрение. И еще — резкое отвращение к тем, кто сотворил такое.

Лэндо с самого начала был решительно против того, чтобы Рей сопровождала их с Беном в этих поездках в клинику. Во-первых, ей было ни к чему видеть и слышать все то, что видели и слышали они, а во-вторых, Калриссиан не раз напоминал ей, что из всей их тройки пока только ее разыскивают охотники за головами. И все же, Рей неизменно настаивала на своем праве находиться рядом с мужем — и ей, в конце концов, удавалось настоять если не во всех, то, по крайней мере, в большинстве случаев. Сейчас был один из них. Лэндо лишь посоветовал ей закрыть голову и лицо получше. И еще желательно не высовываться попусту, не открывать рот без нужды. На эти условия Рей согласилась без раздумий. Как правило, она особо не задумывалась о том, во что одета. А молчание и вовсе стало для нее и для Бена привычным делом. Пугающе привычным.

Дождавшись, когда с неба перестанет капать, Лэндо и Рей помогли Бену забраться в арендованный лэндспидер. Водитель — один из тех предприимчивых и хватких молодых резвачей, которые ловят клиентов прямо на платформах и потом буквально не дают им прохода — услужливо открыл двери пошире, чтобы калеке было удобно забраться на заднее сидение, где комфортнее и просторнее. Рей села рядом с ним, по привычке молчаливо стиснув руку Бена в обеих своих руках. Тот не противился, однако и не ответил на ее ласку. Он смотрел в окно. Изучал унылый здешний пейзаж отвлеченным взглядом, как человек, который ищет спасения от страха, стараясь удержать внимание на мелочах.

Лэндо занял место впереди, рядом с водителем, и вскоре спидер плавно оторвался от земли.

Ехали прямой дорогой через городской центр, и потому водитель старался не гнать, соблюдая правила движения в густонаселенном районе. Бен и Рей сидели молча, отвернувшись друг от друга и разглядывали одинаково пустыми, словно под гипнозом, взглядами жизнь хаттской столицы, которая сейчас была видна им, словно на ладони. Их руки по-прежнему оставались крепко сцепленными, и все же, между супругами ясно ощущался холодок. Они были похожи на двух собак, скованных одной цепью — казалось, только эта невидимая глазу цепь и мешает им разбежаться в разные стороны.