Решив, что пауза излишне затянулась, Рей взяла со стола один из слитков и показательно потрясла им в воздухе.

— Так я могу убирать их обратно?

— Нет, — сдавленно рыкнул Платт. И добавил: — Много дроидов я тебе не обещаю, и за качество ручаться не буду. Но у меня есть с полдюжины старых имперских инфорсеров*, перепрограммированных под рабочих. Они на складе, к западу от заставы. Надо только проверить их работоспособность. Я попытаюсь успеть к завтрему, раз уж тебе так заблажилось, хаттова девка…

Рей по-прежнему не реагировала на его колкости.

— Это все, что мне нужно, — коротко ответила она.

Внезапно плазменный клинок вновь ожил в ее руке. Рей угрожающе сделала шаг в сторону Платта.

— Я хочу, чтобы ты знал — знал и полностью отдавал себе отчет в своих действиях. Речь сейчас идет о будущем моего ребенка, иначе я бы ни за что не вернулась на твою помойку. Поэтому если ты, поганая мразь, подведешь меня — если попытаешься сбежать сейчас, получив задаток, или расскажешь хоть кому-нибудь, что я была здесь, — клянусь, я переверну все миры. Я достану тебя из любой дыры, где бы ты ни прятался, и мой меч вспорет твое толстое брюхо.

Наверное, если бы она видела себя со стороны, отчаянную и грозную, бесстрашно сыпящую угрозами в лицо Ункару Платту, то, вероятно, и сама бы себя не признала.

***

— Расскажи мне про Икс’аз’Р’иия.

Рей слегка приподнимается на локте и смотрит на мужа с какой-то игривой растерянностью. Она никак не ожидала такого вопроса. Однако с другой стороны, сейчас — когда в окна бьет ливень, а у пристаней водного города грохочут штормовые волны; когда в их спальне приглушен свет, и искусственное пламя в камине бросает на постель таинственные отсветы, — быть может, самое время для страшных историй.

— Это свирепые бури, которые время от времени бушуют в глубине Гоазоана.

— Они и вправду такие страшные?

Рей невесело усмехается.

— Представь себе ураган такой силы, что он отрывает мясо от костей. Представь поток песка, который меньше чем за минуту полностью забивает легкие. И такой ветер может бушевать изо дня в день на протяжении нескольких недель или даже месяцев. Старая Марша говорила, что Икс’аз’Р’иия — это сама ярость пустыни. Это истинное лицо Джакку во всем его безжалостном уродстве. Правда, — чуть помедлив, добавляет она, — в окрестностях Ниима такие страшные бури случаются не часто. Обычно они зверствуют севернее, в открытой пустыне. Когда мусорщики на заставе Ниима говорят «Икс’аз’Р’иия», они чаще всего имеют в виду обычные пустынные ураганы, которые быстро проходят. Настоящую Икс’аз’Р’иия я видела только однажды. «Адскую гончую» накрыло песком в считанные секунды, я не могла выйти наружу больше суток, пока Ивано Троаде и его группа сборщиков утиля меня не вытащили…

На миг Рей умолкает, с шумом выпуская воздух из легких.

Детские кошмары — это нечто, обладающее реальной, ощутимой властью над нами, даже когда мы становимся старше. Страх из детства — ничто иное как «монстр в шкафу». Он таится в глубинах нашего подсознания и дожидается только случая, чтобы наброситься на нас. Часто воображение, свойственное детям, придает какому-нибудь пусть ужасающему, но вместе с тем вполне объяснимому явлению черты непостижимого инфернального зла. В дрожании теней дети видят призраков, в завывании ветра — странную песню смерти, которую поют мертвецы…

Рей было двенадцать лет, когда она чуть было не погибла в своем АТ-АТ, заживо погребенная под слоем песка толщиной почти в два метра. Когда она, сходя с ума, гадала, что быстрее убьет ее — голод или удушье.

Ее память до сих пор хранила воспоминания, от которых иные сошли бы с ума — об огромной песчаной массе, которая налетела, как хищник, и в один присест поглотила старый шагоход вместе с обитающей внутри никому не нужной тщедушной девчонкой. В пляске урагана ей чудилось какое-то злое, могущественное существо; какой-то кровожадный древний дух, перед которым она сама себе казалась ничтожной и совершенно беззащитной.

На ее счастье, среди мусорщиков Джакку существовал негласный закон — даже те, кто в обычных условиях привыкли грызть друг другу глотки ради добычи, объединялись, чтобы сообща противостоять угрозе из пустыни. Когда приходит бедствие, даже самые дикие и свирепые звери помогают друг другу выжить.

Она вновь поднимает глаза на Бена.

— Знаешь, что самое странное. С тех пор я перестала бояться бурь. Просто мне кажется, что никакая из них не может превзойти ту…

— Так вот почему ты начала петь тогда, в грозу на Такодане, — сумрачное воспоминание заставляет Бена улыбнуться.

— Возможно, — кивает Рей. — Но тогда если я и испугалась, то не за себя…

Бен непроизвольно дергается. Он не помнит — во всяком случае, не должен помнить, — как она изо всех сил, всей своей волей, всей душой держала его сознание, не давая ему погрузиться в безумие. Но какие-то ощущения у него все же остались. И наверное, даже сам Бен не понимал, чего больше в этих сумбурных ощущениях — ужаса или счастья.

— Ты как-то упомянула, что у местных племен есть легенда о божестве, которое повелевает бурями. И которое можно задобрить песней.