На кухне царила привычная утренняя суета. Главный повар нынче встал не с той ноги и здорово гонял своих подручных, остальная дворня завтракала тем, что перепадало с господского стола, принимала привезенное крестьянами добро, сплетничала и занималась прочими необходимыми для начала трудового дня делами.

Герда натирала до блеска посуду, расставляла ее на подносе, который вскорости собиралась отнести в комнату госпожи Марлен, и рассеянно слушала новости и байки. Спала девушка от силы часа два, как часто бывало накануне обращения, и ее разрывало от противоречивых чувств. Волк, предвкушая полнолуние, все злее щерил зубы и все упорнее не соглашался ложиться под Георга, а человека воротило от себя самого, от своей неволи, собственной трусости. Человек отзывался на соловьиные трели арфы и то и дело касался пальцами простенькой деревянной брошки. Человеку гадко было соглашаться с тем, что зверь внутри него — чудовище. Но его так учили. С самой смерти отца учили.

— Скажи-ка, а взаправду в твоей деревне какого-то мужика за непослушание высекли? — почти промурлыкала служанка госпожи Амалии, стройная миловидная женщина средних лет, обращаясь к угрюмому приземистому крестьянину, который как раз прикатил на кухню бочонок соленой рыбы.

— Высекли, — коротко ответил тот и собрался было пойти за следующим бочонком, да его остановили в несколько голосов.

— За непослушание?

— Иди ты!

— Да нешто против господина Фридриха-то попер?!

— Тю, дурной!

— Ну, попер, — неохотно откликнулся крестьянин.

— Ты передай ему, дорогой, — ласково, подражая манере своей хозяйки, сказала служанка баронессы, — чтобы в следующий раз так-то не делал. Чтобы господина нашего ценил. Где ж еще такого справедливого сыскать? Иные благородные своих людей не жалеют, а у нашего-то — как сыр в масле катаемся.

— Вам, дворне, виднее, где вы там катаетесь, — буркнул мужик и наконец-то вышел за порог.

Герда отвернулась к окну, вроде бы как из любопытства поглядывая на телеги деревенских, но на самом деле скрывая веселую недобрую улыбку. А ей-то раньше невдомек было, почему с тех пор, как ее взяли из родительского дома и привезли сюда, она толком ни с кем и не сдружилась.

Внутренняя дверь на кухню с громким стуком распахнулась, и девушка услышала, как торопливо загромыхали лавки. Посмотрела — и сама встала и склонила голову в почтительном поклоне.

— Доброе утро, голубчики! — звонко поприветствовала дворовых Камилла. Улыбнулась внезапно позабывшему про дурное настроение повару и попросила: — Милый Ежи, пожалуйста, собери нам завтрак в дорогу. Мы с госпожой Марлен едем на ярмарку и не хотим терять ни минуточки! Герда, ты с нами, — теперь юная баронесса одарила теплой улыбкой служанку и тут же упорхнула обратно в дом.

Саид недолюбливал весенние ярмарки. В отличие от осенних, праздничных и богатых, когда крестьяне, ремесленники и всяческий сомнительный люд вроде фёнов, разбойников и шарлатанов продавали свой товар душевно и с размахом, в эту тощую пору торговцы на базаре больше напоминали голодранцев-попрошаек. С той только разницей, что подати за провоз своего добра через городские ворота явно превышали штраф за нищенство. Чего не скажешь о доходах.

Тень покосился на Анджея, который раскладывал в ряду напротив лопаты, вилы, лемеха и мотыги, и на Марту с Марией, заботливо расстилавших на прилавке свое рукоделие и связанные руками командира половички. Нет, ну ветром их, конечно, не качало. В отличие от соседей, двух гончаров, кажется, из Перепутья, блюменштадтских мастериц, высокого седого рыбака из Болотища и зычного вольного скорняка. Впрочем, встречались тут и более-менее откормленные экземпляры. И даже специально худеющие. Нет, если бы лучник случайно не услышал давеча обрывок разговора между Шаломом и Эрвином, он бы в жизни не додумался до такой дурости, которую менестрель назвал незнакомым доселе словом «диета».

Кстати, любовники тоже прибыли сегодня в Блюменштадт. Городок вообще был битком набит фёнами и ни сном, ни духом об этом не ведал. И уж тем более ни один из городских стражников, что для порядка лениво шатались по базару, не признал бы в сгорбленной женщине, из-под платка которой выбивались седые волосы, и чью щеку обезображивало огромное родимое пятно, командира подпольной армии. Правда, Али в свое время разрисовывал маму куда затейливее, но и такая маскировка вполне годилась.

— Эй, ведьма, а ведьма! Может, преподобному про тебя нашептать, а? По тебе костер-то не плачет? — глумливо хохотнул молоденький стражник, который поступил на службу совсем недавно и прежде не встречал здесь эту горбунью с тяжелой узловатой клюкой в руке.

— Ни-и-и, милок, что ж ты, какая ж я ведьма, — добродушно откликнулась женщина и покачала головой. — Повитуха я, старая Сельма. Али не слыхал?

— Оставь ее! — крикнул своему юному коллеге стражник постарше. — Не врет, повитуха. У невестки моего брата роды с месяц назад что ли принимала.

— А не желает ли добрый господин счастливой мамочке подарок сделать? — вклинился в разговор Саид и озорно подмигнул охранителю покоя горожан. Широким жестом обвел свою работу и бойко затараторил: — Вот, гляди, кулон какой, а браслеты, а серьги, ни у кого подобной красоты не сыщешь, покупай, мил человек, тебе как доблестному стражнику дешевле продам, твоей сродственнице радость будет!

— Да отлепись ты, саориец, — фыркнул было мужчина, но вдруг свел косматые брови и засмотрелся на резьбу. — А и впрямь хитрая работа. Почем вот эти браслеты?

Вскоре в сумку стражника вместе с браслетами перекочевало зеркальце для его жены в затейливой оправе и забавная деревянная игрушка для сына. Саид, сверкая всеми зубами сразу, проводил ослепительной улыбкой покупателя, привычно отметил, кто из своих чем занят, углядел маму, с которой, кажется, сговаривались о принятии родов, и собрался было выискать в толпе очередную жертву, как вдруг услышал сбоку знакомый голос: