— Вот, госпожа Марлен, этот самый мастер.

— Вернулась, красавица? Вижу, брошку мою носишь? — на этот раз совершенно искренне просиял Саид при виде пепельноволосой девушки, которая на предыдущей ярмарке на диво внимательно, даже трепетно рассматривала его работу. От матери он уже знал, как славно благодаря его брошке повеселилась командир на ужине у Баумгартенов, и теперь сообразил, что две женщины, которые стояли рядом со служанкой, были наверняка юной баронессой Камиллой и сумасбродкой Марлен. На последнюю Зося обратила особое внимание. Несколько взбалмошная и склонная к рисовке женщина тем не менее показалась ей умным собеседником и вполне вероятным кандидатом в сторонники организации.

— Ношу, — тихо ответила служанка и скромно отступила в сторонку.

— Какие очаровательные бусы! — воскликнула Камилла, приложила нитку к своему элегантному бледно-зеленому платью и преданно заглянул в лицо родственнице. — Что скажешь, Марлен?

— Не к этому наряду, пташка, — хмыкнула женщина. — Да и Амалия не одобрит. Но, впрочем, решать тебе.

— Знаю, что не к этому, — вздохнул юная баронесса и вернула украшение на прилавок. — Просто... Как объяснить... Я вспомнила о том саорийце, помнишь, я рассказывала? Который папу лечил...

Саид с трудом удержал на лице приветливую улыбку. Сердце больно екнуло. Оказывается, Камилла до сих пор не забыла его отца, оказывается, Раджи был прав, когда сокрушался из-за того, как пришлось ему поступить с искренней наивной девушкой.

— Добрая госпожа, взгляните, может быть, эта шкатулка придется Вам по вкусу? — тень подал загрустившей Камилле одно из лучших своих изделий. По краю шестиугольной крышки вились искусно вырезанные саорийские мотивы.

— В самом деле, возьми, девочка моя, — подхватила Марлен — и посмотрела в лицо лучнику. А мама верно ее заметила. Спокойный, ясный взгляд теплых ореховых глаз. Очень прямой — господа так не смотрят на слуг, ремесленников и крестьян. Юношу разрывало как минимум на трех маленьких саидов, потому что дела организации требовали внимания к сумасбродке, смутное чувство вины — не его, отцовское — тянуло его к Камилле, а сердце настойчиво звало вовлечь в разговор еще и пепельноволосую служанку.

По традиции выручил один из своих. Неосознанно и спонтанно, как и положено менестрелю.

Две немолодые, но симпатичные горожанки, по виду, сестры цепко ухватили с двух сторон Эрвина, который бродил между торговыми рядами и ублажал народ очередной любовной балладой. Старшая торговала плетеными корзинами, коробами и прочими незаменимыми в хозяйстве вещами, а младшая — кожаными фартуками, перчатками, поводьями, плетками и всяческими иными изделиями из кожи. Естественно, женщины опасались оставлять свои прилавки. Но и послушать приветливого обаятельного менестреля им ой как хотелось.

— Спой-ка нам, красавчик, а мы, глядишь, тебе подешевле что продадим. Вот корзина, смотри, прочная, что хошь в ней унесешь! — от щедрот душевных объявила старшая.

— Куда ж мне, бродяге, корзина? — игриво сверкая глазами, откликнулся Эрвин.

— Бродяга, говоришь? На своих двоих али на лошадке из города в город ходишь? — осведомилась младшая.

— Стар я, на своих двоих-то, — состроил жалостливую физиономию менестрель и взъерошил свои пшеничные с обильной проседью волосы.

— А вот плеточку для твоей лошадки, не желаешь? Вдруг она у тебя заленится!

— Плеточка завсегда сгодится, — важно кивнул Эрвин, а Саид чуть не сполз под прилавок от с трудом сдерживаемого смеха. Как ни старались поэт и травник не тревожить товарищей весьма своеобразными особенностями своей семейной жизни, в лагере все невольно были друг перед другом как на ладони.

— Марлен, милая, постой, сейчас же петь будут! — ахнула Камилла.

— Я мигом, пташка, ждите меня здесь, — успокоила девушку сумасбродка и куда-то шустро умчалась, ловко пробираясь сквозь толпу.

Тем временем Эрвин с удобством развалился на заботливо подставленном ему чурбачке, будто раздумывая, тронул струны лютни и прикрыл глаза. Неподалеку послышался звонкий шлепок, отборная ругань и топот босых ног. Видно, какой-то мальчишка понадеялся на то, что внимание всех торговцев обращено к менестрелю, и его мелкую кражу не заметят. Ну, ошибся малость.

Совсем иные песни, злые, залихватские или же, наоборот, откровенные и нежные до неприличия, исполнял поэт перед своими товарищами. Но уши стражников и, вероятно, скрытых соглядатаев непременно насторожились бы, выбери Эрвин что-нибудь из подпольного репертуара. Поэтому он законопослушно выводил очередную любовную балладу. Растроганные слушатели внимали истории мужчины и женщины, которые бродили по извилистым дорогам судьбы и в одиночестве провели весну, лето и даже осень своей жизни. Но однажды, в разгар зимнего ненастья, они повстречались на перекрестье двух трактов.

Седые, покорные старческой доле,

Желаний не знать им докучливых боле,

Дрожали тела на ветру ли, от боли,

Что в хрупкие кости вцепилась, доколе

С их губ не сорвется последнее слово.

Да только один посмотрел на другого,

И в старческих венах весенне и ново

Запенилась кровь, и мороза оковы

Упали, звеня, и попятилась стужа,

Когда потянулись друг к другу их души.

И в снежной невестиной роскоши кружев

Старуха брела рука об руку с мужем,