— Завтра утром поговорим, — бросил юноша. — И сегодня в полдень прощание, ты сможешь прийти?

— Да, я отпросилась вчера у хозяйки, — ответила девушка и скрылась между высокими, под потолок, шкафами и полками.

Церемониальный зал в пристройке главного здания университета запрудили толпы преподавателей, студентов, друзей и знакомых Пьера. Крохотный историк собрал вокруг себя невероятно много народу. На похоронах предыдущего ректора, правда, очередь к гробу начиналась аж на улице, но Марчелло не помнил, чтобы в тот день люди плакали так искренне, как сегодня.

Накануне внезапно выяснилось, что никто толком и не знал, какой же веры придерживается Пьер. Он постоянно читал и без умолку рассказывал о древних культах, обрядах, традициях, но, оказывается, ни разу не упоминал о том, а каким же традициям следует сам. Поэтому церемонию решили проводить в соответствии с верой его родителей.

Жрицы ордена Плачущих Жен в серых, будто пелена дождя, свободных одеяниях мерной поступью обходили гроб и разбрызгивали перед собой воду из серебряных чаш. Старшая жрица стояла над телом, и воск со свечи в ее руках тяжелыми густыми слезами падал на тоненькие ручки покойного. Пока служительницы беззвучно шептали слова молитвы, остальной люд терпеливо ждал разрешения на прощание.

Марчелло стоял почти у самого входа, прислонившись к черной мраморной колонне. У него не было ни малейшего желания идти на высокий, устланный черным бархатом помост в первых рядах. Пусть их с Пьером связывала не дружба, а лишь добрые приятельские отношения, какие возможны между преподавателем и младшим братом его коллеги, но юноша искренне любил этого удивительного человечка, потому и попрощаться хотел спокойно, без спешки. Кроме того, он еще не отыскал Хельгу, а ведь собирались вместе отдать последнюю дань историку.

Наконец, в толпе мелькнула светлая коса. Студент осторожно — как только мог при его-то неуклюжести — пробрался сквозь плотные ряды и крепко сжал ладошку бледной, как смерть, подруги. Да, он-то еще вчера видел, ему легче...

— Идем, — шепнул он служанке и повлек за собой к ближайшей колонне. И решил слегка изменить направление, когда заметил у задрапированного черным сукном окна двух студентов.

— Марчелло, а я ведь не успел вчера поблагодарить тебя за помощь, — сокрушенно покачал головой гном Яри.

— Пустяки, — ответил юноша.

— Нет, — горячим шепотом возразил гном. — Тебя в прошлый раз из-за меня побили... Не надо так. Вдруг снова побьют?

— Прости мое любопытство, но почему ты сам с ними не споришь? — теплые интонации в голосе Али смягчили его довольно неприятный и отчасти обвинительный вопрос.

Яри понуро опустил плечи. За него ответил Марчелло:

— У его дяди могут быть неприятности. Он ювелир, и отец того, темного, тоже ювелир. Все клиентов делят.

Саориец понимающе кивнул. Перевел взгляд на Хельгу, которая уже и не пыталась вытирать текущие слезы. Протянул девушке руку и ласково пожал ледяные пальцы:

— Сочувствую. Кажется, уход маленького историка для многих стал большим горем.

Марчелло представил друг другу Хельгу и Али и прислонился к стене между ними. Неловкий юноша, который редко посещал студенческие сборища и не очень-то легко сходился с людьми, в эти горькие минуты вдруг оказался рядом с двумя старыми друзьями и еще одним человеком, дарившим странную уверенность в неизбежности дружбы. Его внутренне непрестанно колотило от бессильной ненависти к тем, кто погубил Пьера, но близость этих троих отчего-то убеждала в том, что однажды справедливость восторжествует.

Комментарий к Глава 9. Али. Все за одного * Утбурд — в скандинавской мифологии злые мстительные духи младенцев, которых бросили умирать. Очень быстрые и сильные, от них практически невозможно спастись. Мстят прежде всего матери.

====== Глава 10. Милош. Звери ======

Сумерки — не важно, утренние ли, вечерние — неизменно напоминали Милошу об Али. На индиго, которую изготавливали в Саори, у фёнов попросту не хватало денег, как и на ромалийский ультрамарин, а поиск магических красок в Грюнланде был делом неблагодарным. Поэтому, следуя советам художников-кустарей, Али использовал для создания синей краски листья вайды. Увы, наиглавнейший совет — заливать растения мочой пьяного человека — в условиях лагеря оказался совершенно невыполнимым. И юноше пришлось изрядно помучиться, а заодно потормошить Шалома, чтобы получить желанный цвет. На самые разные оттенки синевы, от практически черного до сизого и грязно-голубого, Милош насмотрелся в избытке.

Лекарь неторопливо брел по пустынным улочкам портового городка и смотрел на небо, которого словно касалась щедро смоченная водой кисть его брата. Таким город ему особенно нравился. В каждом кичливом каменном особняке, в каждом домике из ракушечника и даже в бамбуковых лачугах теплилась жизнь, сонная, мирная. Незримое присутствие людей грело душу, а тишина, сотканная из молчания лиан, далекого шелеста моря да редких вскриков чаек, дарила покой.

Впрочем, кое для кого этот рассвет стал последним. Милош замер, когда заметил застывшую, будто каменное изваяние, кошку. Проследил за ее взглядом и увидел огромную серую крысу, которая что-то деловито жевала возле мусорной кучи. Миг — и страшный хищник бесшумно рванул с места и мягко опустился на свою жертву. Грызун не успел и пикнуть, как ему переломили хребет. Лекарь восхищенно выдохнул. Он нечасто имел дело с кошками — в лагере их не держали, а в деревнях обычно было не до наблюдений за живностью. «Совершенный убийца», — со знанием дела подумал фён, но присутствовать при трапезе все же не пожелал.