Вечером того же дня Марлен с громким скандалом покинула поместье Баумгартенов. Навсегда.

Меры предосторожности, разработанные Зосей, не пригодились, зато ведьма по сигналам «все в порядке», поданным безупречно и вовремя, еще раз убедилась в том, что из сумасбродки можно будет сделать человека.

Командир отпустила всех своих подчиненных и взялась лично проводить Марлен до приюта. Она надеялась как следует побеседовать в пути с поэтессой, а после — с Гердой. Да и, что греха таить, соскучилась Зося по отцу. И еще надеялась застать у него сына. В конце концов, обещала же она своему ребенку сказку на ночь!

Да только глубокой ночью на берегу ручья сумасбродка для нее самой исполняла волшебные баллады под чарующий аккомпанемент арфы. Ласковая, прогретая за весенние месяцы и укрытая зеленым ковром земля дарила командиру Фёна покой, а где-то в ветках дерева мягкому голосу Марлен вторил соловей.

====== Глава 21. Али. Раскрывая цветы ======

Преданный восторженный вид, едва не постоянно открытый рот и прилежная учеба у преподавателя по истории живописи не прошли даром. Точнее, Али, которому плата за университет стоила серьезных трудов, прилежно занимался на каждом из художественных курсов. Но каким-то чутьем угадал, кто из профессоров падок на обожание во взгляде — и не ошибся. Пожилой ромалиец накануне намекнул своему верному слушателю, что поможет ему приобрести баснословно дорогой ультрамарин по сниженной — для своих — цене. Юноша даже прикидывать не хотел, сколько недель можно отлично жить за эти деньги, но согласился, не раздумывая. Ультрамарина ему требовалось много.

Нет, если слегка подправить концепцию картины и просто поменять двух персонажей местами, то он сумел бы здорово сэкономить. Но капризное воображение художника ни в какую не соглашалось на эту маленькую хитрость. Наотрез.

А еще, как выяснилось во время работы над бесчисленными набросками, первоначальный замысел, простой и ясный, требовал на деле серьезной продуманности скупых деталей. Али не давали покоя слова другого Алессандро, мастера гравюры. На одной из своих лекций преподаватель размышлял о том, что идею картины раскрывает не только ее сюжет и символика, но и само изображение как таковое. Он рассказывал о совершенно особенном языке линий, светлых и темных пятен, взаимного расположения этих пятен в пространстве. А молодому художнику страстно хотелось, чтобы его картина заговорила со зрителем будто с близким человеком и раскрыла чуткому взору все то хрупкое, сокровенное, что он и стремился, и боялся в нее вложить.

И тот камень, который сорвался на дно полуразрушенного фонтана, тоже не давал ему покоя. Как с помощью нескольких лаконичных штрихов передать тревогу, столь искренне и резко выраженную Марчелло? Как написать о своей сбывшейся трагедии — и поведать при этом о надежде?

Но главное — главное, все-таки, взгляд. Нет, не явленный в воспоминаниях, а подлинный, живой взгляд нужен был Али как воздух. И раненое сердце влюбленного немилосердно подсказывало юноше, где же он сумеет его подсмотреть. Ну что ж... чего не сделаешь ради воплощения мечты?

Мелкий бесшумный дождь неторопливо умывал сонные зеленые аллеи, темные стены библиотеки и мутные ее окошки. Марчелло скинул с головы капюшон плаща и открыл лицо теплым ласковым каплям и серому немому утру. Старые университетские постройки и много лет назад обустроенные дорожки казались невинными что новорожденные, и переводчик в который раз пожалел о том, что влез в политику. Точнее, о том, что пришлось в нее влезть.

Потому что... какие, в самом деле, убийства, интриги, вероятные расправы над эльфами, когда город нежится в объятиях тихого и влажного рассвета, под ногами поскрипывают с детства родные ступеньки библиотеки, пахнет бумагой и пылью, а Хельга, излучавшая спокойное, уютное сияние с тех пор, как обрела младшего брата, улыбается ему и мимолетно целует в щеку — как она привыкла с подачи Али.

Еще чуть-чуть — безмолвный полумрак библиотеки, светлая прядка, что выбилась из косы и щекочет его шею, без единого звука отворившаяся дверь, озорной блеск усталых зеленых глаз, еще чуть-чуть — они втроем в этом скромном и единственно подлинном для Марчелло храме, просто друзья, самая обычная встреча.

— Доброе утро, ребята, — мелодичный голос Алессандро напомнил им, для чего они собрались здесь в такую рань.

— Доброе утро, — хором откликнулись студенты и служанка.

Они устроились за одним из столов так, чтобы одновременно и просматривать входную дверь, и, приди внезапный посетитель, успеть припрятать бумаги.

Прекрасное лицо эльфа мрачнело с каждой минутой, а в уголках губ появились горькие складки. Голубые глаза предательски поблескивали — все-таки погибший Пьер был его другом. А потом, после того, как Марчелло, сверяясь со своими записями, выложил анализ политической и экономической обстановки в стране, историк внезапно посветлел.

— Я понимаю, ты поработал с дневниками, описаниями хозяйств и статистическими сборниками за последние... двадцать лет?

— Сорок. На всякий случай, — уточнил переводчик.

— Сорок, — Алессандро восхищенно вздохнул и продолжил: — Но это же не все, верно? Какими еще источниками ты пользовался?

— Какие попадались, — пожал плечами Марчелло и раскрыл одну из своих папок. — Вот здесь, например, копии объявлений о продаже различных артефактов. Посмотрите, вита-топаз идет по явно заниженной цене! Все равно, конечно, за него просят больше, чем стоит труд десяти таких, как Али, но, видно, иначе его уже и не сбыть.

— Вита-топаз? Что это? — полюбопытствовал художник.