– Что ты ржешь? – вскинулась она, бросив на него суровый взгляд.

– Ты пьяная, старушка, – Джирайя сиял, как начищенный пятак.

– На себя посмотри! – Цунадэ разрумянилась, потом вдруг резко побледнела. – Что-то мне нехорошо…

– Закусывать надо! – Отшельник встревоженно приподнялся и, перегнувшись через стол, тронул ее за плечо. – Ты как?

– Нормально, – промямлила женщина, закрыв ладонями лицо. – Но не откажусь от прогулки.

– Договорились! – Джирайя вынул из кошелька несколько бумажек, бросил их на стол, придавив пустой бутылкой, и, подхватив Цунадэ под руку, неуверенной походкой пошел к выходу.

Розовое закатное солнце, окрашивавшее небо в нежно-пурпурный цвет, еще слабо пригревало, но в воздухе уже чувствовалась сумеречная свежесть. Джирайя с наслаждением вдохнул полной грудью и, по-прежнему поддерживая Цунадэ под локоть, направился в небольшой парк неподалеку. Усадив спутницу на скамейку под сенью раскидистого клена, он присел рядом, слегка касаясь ее ноги своей.

– Спасибо, тут гораздо лучше, – проговорила Цунадэ, все еще хмурясь и пытаясь понять, какой же из двоих настоящий Джирайя.

– Не за что. – Мужчина положил локти на колени и потер ладони друг о друга. – Вечно я тебя спасаю, старушка, – он бросил на спутницу лукавый взгляд.

Цунадэ молчала, пытаясь сформулировать ответную колкость, но не смогла подобрать подходящую фразу, поэтому сказала первое, что пришло в голову:

– Ты ведь вернешься, правда?

Джирайя замер, разглядывая расширенными от удивления глазами носки своих аутентичных сандалий и пытаясь найти хоть какое-то подтверждение тому, что он не ослышался. Как правило, ему доставались лишь сварливые и колкие комментарии о том, что его никогда нет рядом, когда он ей нужен, что она вынуждена тащить на себе непомерную ношу по выполнению обязанностей Хокагэ, которую он же и взвалил на ее хрупкие женские плечи, а также много других нелицеприятных вещей, за которыми он все-таки научился угадывать тщательно замаскированное беспокойство. Но чтобы вот так, неприкрыто, взволнованно и неуверенно, с надеждой и тревогой в дрогнувшем голосе…

– А давай поспорим? – попытался он разрядить обстановку и, увидев недоверие в ее глазах, пояснил: – Ты поставишь на то, что я не вернусь. Ты же всегда проигрываешь, забыла? – он усмехнулся, ожидая ответной улыбки.

Но Цунадэ было совсем не смешно. Она изучала лицо давнего друга. Его всклокоченные светлые волосы были окрашены рыжими и красными лучами заходящего солнца, лицо было в тени, но на нем четко выделялись живые озорные глаза, и эта ухмылка, знакомая ей с самого детства, и хулиганская серьга в носу. Он постарел, конечно, как и сама она, но его лицо, его стать и выправка все еще хранили тот юношеский задор, ту неуемную энергию, ту силу, которая так раздражала и восхищала ее. Она незаметно для себя привыкла, что он всегда был рядом, что можно было опереться на его верное плечо и рассчитывать на его бесконечные подколки. Он был с ней в самые тяжелые моменты ее жизни, когда она потеряла брата и Дана, когда ушел Орочимару, когда ей грозила опасность или требовалась помощь.

А потом эта привычка стала просто незаменимой, неотъемлемой частью ее самой. Она скучала, когда долго не видела его, отчего злилась и клялась, что никогда не станет больше с ним разговаривать. Но он возвращался, шутил и подмигивал, говорил колкости с нежнейшей улыбкой на лице, рассказывал, какая она жестокая женщина и как отвратительно обращается с ним. Она слушала и соглашалась, ведь в свое время она не уставала предпочитать ему других. Но он всегда возвращался, словно чувствовал, что нужен ей. И всегда уходил. Но оставался единственным человеком, рядом с которым она могла быть слабой, и который не боялся быть слабым перед ней. Но когда она смогла оценить это, было уже поздно.

Он загорелся Пророчеством Великого Отшельника, которое просто не давало ему спокойно спать, порождая прекрасные картины будущего в его живом воображении. Он был похож на дошкольника, который вот-вот пойдет в Академию Ниндзя и непременно хочет стать отличником. Все, что случалось с ним, было преломлено через призму Пророчества, каждый поступок, каждое слово. В каждом новом ученике или любом другом ребенке, в чьей судьбе он сыграл какую-либо роль, он видел Дитя Пророчества. Джирайя стал одержимым, почти фанатиком, и с каждым годом эта одержимость набирала обороты.

А ей так хотелось его тепла и внимания, но они уже слишком давно стали заложниками общего прошлого, вжившись в роли настолько, что возможность изменения предопределенного сценария казалась абсолютно нереальной. И она смирилась, как когда-то смирился он.

– Я давно хотел тебе сказать, – он кашлянул, избавляясь от выдававшей волнение хрипотцы, – что очень благодарен судьбе за то, что она свела меня с тобой. Если бы не ты, старушка, я бы никогда не стал таким.

– Каким? – бездумно спросила она, отводя взгляд.

– Собой, – ответил Джирайя и едва заметно улыбнулся. – Ведь парни становятся сильнее, когда девчонки их отвергают. Если бы не ты, я бы так и остался самонадеянным хлюпиком.

– Иногда я думаю, что была слишком жестока с тобой… – проговорила так тихо, что сама засомневалась, услышал ли он.

– Вовсе нет, – отозвался он, подняв лицо к небу. – В самый раз, чтобы вытрясти из меня дурь и заставить, наконец, работать на полную катушку. – Он снова повернулся к ней и широко улыбнулся без иронии и ехидства.