– Она добилась своего, – Харука улыбнулась уголками губ. – Бедный Кадзекагэ-сама.

– У него был непростой выбор: вязать узлы или петь с ними трио. Мне кажется, Гаара принял мудрое решение.

– Пришли мы с Какаши с вами меняться,

Можете спать поскорей отправляться. Йо! – На палубе появился позевывающий КираБи в неизменных солнцезащитных очках, несмотря на темное время суток.

– Пойдем. – Даруи прыжком поднялся и протянул ей руку. Она послушно сжала тонкими пальцами его крепкую ладонь, поднялась и слегка отряхнула брюки.

– Даруи, твой плащ. – Харука собиралась было сбросить ткань с плеч.

– Утром. – Облачник отрицательно покачал головой, она пожала плечами, сильнее кутаясь в теплую ткань.

– Легкого дежурства, Какаши-сан, КираБи-сан, – проговорила мечница, спускаясь по лестнице в трюм.

Остановившись на верхней ступеньке лестницы, девушка обернулась, посмотрев через плечо на устраивавшегося на полюбившемся мотке каната Какаши. Копирующий ответил ей долгим взглядом, однако уже в следующее мгновение тонкую фигуру мечницы загородила широкая спина Даруи, и Хатаке вновь ощутил тревогу, уже не такую безосновательную. Почему она не обращается нему на «Вы»? Почему не говорит ему «-сан»? Какого черта она позволяет проявлять по отношению к себе заботу? Почему не язвит и не противоречит ему? Почему слушается? Какаши нахмурился, пытаясь отогнать навязчивые мысли и убедить себя в том, что это лишь богатое воображение его непроснувшегося разума, но неожиданно смертный приговор его равнодушию и спокойствию подписал КираБи, уже доставший из кармана измятый блокнот и огрызок карандаша:

– Смотрятся вместе они потрясно!

Всюду любовь! И это прекрасно!

====== Глава 47. Шоковая терапия ======

Внимание: многабукав... Глава длинная и непростая, но делить её не стали) Хм. Учиха. И нам довелось наконец окончательно оформить шапку – наклюнулся последний треугольник, друзья) Приятного чтения)

>>>>>

Сознание возвращалось постепенно, балансируя на краешке бытия. Сначала лишь молниеносными вспышками, во время которых ему удавалось ухватить что-то одно: деликатное прикосновение теплых рук, невыносимо противный вкус чего-то горького во рту, успокаивающую, уговаривающую интонацию вкрадчивого голоса. Затем проблески сознания стали подобны падающим с небосклона звездам, чуть более продолжительные, они были яркими в начале и затухали к концу, медленно погружая его во тьму. Теперь его добычей мог стать обрывок фразы, сказанный все тем же спокойным голосом, несколько слов, которые мозг автоматически запоминал, но смысл которых до него не доходил.

Тело хотело жить, а упрямая душа, решившая по-другому, тянула его назад, царапая по дну ржавым якорем. По мере того как крепло тело, возвращался из незапланированного отпуска и вездесущий разум. Мозг шевелился непривычно вяло, пытаясь в одиночку растолкать весь организм, однако все же преуспевал, удлинял периоды шаткого сумбурного бодрствования. Он словно резким движением выныривал из-под воды, чтобы сделать несколько судорожных, так необходимых для дальнейшей борьбы вздохов. Впитывал как можно больше информации об окружающем мире: легкие шаги, дуновение ветра, скрип дверных петель, запах влажной листвы, вкус куриного бульона, тихие голоса.

Он не умер. Теперь в этом не было сомнений, хотя, вероятно, какое-то время балансировал на грани. Он понял это по неуловимому изменению того самого спокойного голоса, который все время был рядом: из него исчезло напряжение, интонации стали более расслабленными, более оживленными – опасность миновала. Он понял это и по своим собственным ощущениям. Тупая боль в груди почти не беспокоила, лишь временами заставляла заходиться в приступе кашля, но он уже не был таким сильным, да и кровь горлом больше не шла. Раскалывавшаяся поначалу голова оставалась тяжелой, но с этим можно было жить. Глаза доставляли беспокойство, но жжение почти исчезло, уступив место приступам ноющей боли. Все более продолжительными стали периоды бодрствования, да и между ними он уже не терял сознание, а погружался в глубокий сон, набирался сил, преодолевал накопившуюся за многие годы усталость.

Ему было безразлично, где он находится и на каких правах, зачем кому-то понадобилось его спасать в тот самый момент, когда он максимально приблизился к такой желанной смерти, когда ему ценой невероятных усилий удалось привести свой многолетний план в действие, добраться до финальной точки. Он все сделал так, как задумал, дотянул до схватки с братом, смог правильно распределить оставшиеся силы на все сражение, показал ему все свои техники в бою, предупредил о последствиях их использования, передал их брату последним касанием и даже успел попрощаться. Увидел, наконец, лицо Саске, пусть мимолетно, пусть в тумане, пусть не смог разобрать выражения его глаз, но он смотрел в них, последний раз в своей жизни и с улыбкой встречал смерть, надеясь на прощение.

Он упорно молчал, хотя к нему постоянно обращались, задавали вопросы, что-то рассказывали. Голоса доносились извне, как будто сам он был в раковине, а кто-то снаружи пытался достучаться, привлечь внимание. Он вникал в суть произнесенных слов, однако ответом все их вопросы не удостаивал, просто игнорировал, погруженный в свои мысли, упорно отрицавший свое существование. Единственный вопрос занимал все его мысли: «Что с Саске?» Пожалуй, только возможность получить ответ именно на него заставляла его всерьез размышлять о том, не стоит ли заговорить с ними.

Их было двое – мужчина и женщина. Спокойный и вкрадчивый голос принадлежал мужчине, который в основном и занимался его лечением. Женский голос был тихим и встревоженным, часто усталым. Мужчина чаще всего спрашивал о здоровье, в то время как женщина задавала много несвязанных друг с другом вопросов, чем ставила в тупик, а поняв, что ответа не дождется, принялась просто рассказывать. Она говорила обо всем: о погоде, о лекарственных растениях, о детских сказках, о том, что видела в лесу на прогулке, как трудно ей дается метание кунаев, как страшно пересекать пустыню в полдень, какой формы облака проплывают по небу. Она виртуозно перескакивала с темы на тему, не позволяла ему скучать. Ее речь была настолько красочной, что Итачи неосознанно все глубже погружался в ее рассказы, живо представив, как выглядит ее маленькая ферма, как переливается под солнечными лучами гладь реки, как темнеет лес. Она так умело затягивала его в мир своих рассказов, увлекая за собой, заставляя проявлять интерес, что он ловил себя уже с открытым ртом и готовыми сорваться с губ словами. Поспешно сжимал челюсти и упрямо отворачивался к окну. Она расстроенно вздыхала, желала ему хорошего отдыха и уходила. Он слушал, как закрывалась за ней дверь, и, упрямо поджав губы, отказывался признаваться самому себе, что уже ждет ее завтрашнего визита.