Тогда в парке перед военкоматом Матвей засомневался: а просто ли подружка для него Тася? Чувство, которое он переживал сейчас, перед расставанием на два года, было глубже, чем чувство дружбы и привязанности. Ему вдруг захотелось прижать к себе хрупкую фигурку Таси, погладить каштановые гладкие волосы, прикоснуться к ним губами.

Они остановились в тени деревьев. Матвей легко привлек к себе Тасю. Она доверчиво отозвалась на его движение, прильнула к плечу.

– Матвейка, я тебя буду ждать.

У двери военкомата взяла его за руку:

– Не хотела говорить, но, может, это важно для тебя: мне Инга письмо прислала на днях. Она просила передать тебе особый (да, так и написала: «особый») привет. Пишет, что многое сейчас видит по-другому, жаль, время не вернуть назад. Благодарит за какой-то рисунок. Ты ей дарил рисунок? Почему я об этом не знаю? Надеется в будущем на встречу. Адрес твой, где ты будешь служить, просит прислать. Спохватилась. Чем-то ее ты пронял. Глазами, что ли, серо-голубыми? Ну, чего ты так смотришь на меня? Я не могла тебе раньше об этом сказать, просто забыла. Веришь? – В ее глазах заблестели слезы. – И запомни, я буду ждать тебя сколько надо!

Она попыталась улыбнуться ему, махнула на прощание рукой и пошла, стремительно удаляясь, по тротуару. Он бросил ей вдогонку фразу, о чем потом жалел все два года службы:

– Таська, не жди меня!..

Вернувшись во двор военкомата, Матвей никак не мог найти Игоря. Наконец он выяснил у знакомого сержанта, что команда, к которой они с Игорем были приписаны, уже отправлена. Матвей был обескуражен. Они даже не успели попрощаться. Игорь оставил ему записку у знакомого призывника: «Матвейка, пока! Остаться не могу, я мечтал об этой службе. Может, так и надо. Надеюсь, у вас с Тасей все хорошо. Она надежный человек. Спишемся. Счастливо! Игорь».

– Ну что, Никифоров из Афанасьевки, – издевательски проскрипел сержант. – Не захотел в хорошие войска? Отправишься в стройбат. Лом и большая саперская лопата ждут тебя!

Вечером их завели в душную казарму без окон и вентиляции. Между призывниками бегал прапорщик, утрамбовывая нерасторопных по дощатым лежакам. Матвей задыхался от нехватки воздуха. Спасение пришло ночью. Призывников рассадили по автобусам. Грянула из окна штаба «Славянка» с заезженной пластинки.

Ладно, стройбат так стройбат.

На железнодорожном вокзале они колоннами бежали к старым, с ободранной краской вагонам специально сформированного эшелона.

От сопровождавших их сержантов они узнали, что отправляют их на Север, в республику Коми: «На Печору, на реку, где живут оленеводы и рыбачат рыбаки».

Когда поезд тронулся, Матвей свесился с вагонной площадки и увидел, как с соседнего пути уходил в противоположную сторону на юг пассажирский поезд. К окнам его вагонов прильнули призывники с наголо бритыми головами. Они махали руками и улыбались. Возможно, среди них был и Игорь.

Это была насмешливая гримаса судьбы: развести их в противоположные стороны.

Глава пятая Леха Черный

Леха такой, что о нем надо отдельно рассказывать.

И многое будет непонятно в его жизни, если не знать ее начало.

Леха родился в самую страшную, июльскую грозу. Между небом и землей – на омете сена. Стояла горячая сенокосная пора, каждый день на вес золота. И мать Лехи тетя Клава (все звали ее Клавд'eей) работала на скирдовке в Романских лугах наравне со всеми, несмотря на то, что была беременной. Надо было зарабатывать пай.

И день-то с утра был ясный-преясный. Так, одна тучка ободранная зависла над Старой рощей, не шелохнулась, на нее и внимания никто не обращал. Духота, правда, установилась невероятная, солнце палило нещадно. Лошади места себе не находили от назойливых слепней, били себя хлестко по бокам жесткими хвостами до изнеможения, лезли в ивовые заросли на краю оврагов, таща за собой возы с сеном, не слушаясь отчаянных криков возчиков и порой сваливая возы вместе с ними в овраг. На небо, залитое ослепительным солнечным сиянием, все уже устали смотреть в ожидании туч. Спасение могло прийти только к вечеру.

Как-то незаметно из-за Старой рощи подкралась темно-сизая низкая туча… И вдруг грохот оглушительный потряс землю!

Клавдея в этот момент стояла с вилами на омете. Вершила его. От небесного грохота вздрогнула, выпустила вилы, опустилась в полузабытьи на сено, и у нее начались схватки.

На лошади сгоняли за фельдшерицей. Когда она прибыла, младенец уже родился. На вершине омета, между небом и землей. Кто-то предложил назвать малыша Алексеем – «божьим человеком». Но мать назвала его цыганским именем Роман. В ее молодости в Афанасьевку заходил цыганский табор. Тогда матери очень понравился молодой цыган Роман – веселый, кудрявый, черноволосый. Песни распевал – заслушаешься, голосище в соседней деревне был слышен. О дружбе с цыганом, конечно, и речи не могло быть, но Роман запал в душу Клаве.