Стефану пришлось взобраться на высокие поручни, а затем оттуда, с немалой высоты, подать руку раненному в живот юноше, чтобы тот смог подняться наверх. Хойт, к большому облегчению Старка, не нуждался в помощи. Ловко схватившись за каменную колонну, сын Лэнса взобрался наверх и, не став дожидаться остальных, выбежал в центр террасы, где и обнаружил наследника престола. Высокий деревянный мольберт покоился на каменной ограде, в то время как маленький прямоугольный холст был зажат при помощи новомодного устройства, больше напоминающего тиски. Сам художник стоял неподалеку, словно прицениваясь к собственному произведению; тонкая овальная доска с мизерным отверстием для пальца находилась в руке кронпринца, на которой виднелись едва заметные голубоватые разводы.

– Гигантская снежинка? – Малакай скептически поднял бровь, а затем подошел поближе, чтобы повнимательнее разглядеть произведение искусства. На холсте действительно проглядывались очертания частой зимней гостьи, чьи острые углы бросались в глаза. – Серьезно? Рисовать снежинку в разгар лета?

Клаус тяжело вздохнул, разозленный тем, что ему помешали творить. Длинная кисточка находилась в зубах кронпринца, что сразу же привлекло внимание всех остальных. Пораженная компания долго завороженно любовалась не открытыми доселе талантами старого друга, пока Хойт все же не нарушил порядком надоевшею ему тишину:

– Не знал, что ты рисуешь. Почему ты так долго это скрывал?

– Рисование – метафора контроля, – глубокомысленно изрек Никлаус, откладывая краски и кисточку как можно дальше. – Я выбираю все – холст, цвета… Будучи ребенком, я плохо понимал мир и свое в нем место, но рисование научило меня, что своих целей можно достигнуть обыкновенной силой воли. То же и в жизни: можно просто не давать никому встать у тебя на пути, – глядя на непонимающие лица непрошеных гостей, сын короля едко усмехнулся. – А скрывал я свои таланты, дабы избежать глупых вопросов, подобных твоему, милый Хойт. Итак, вернемся к самому началу: какого черта вы сюда пришли?

– Пригласить тебя выпить с нами, – вмешался Малакай, желающий поскорее выбраться из этих удушливых красных стен. Ироничная усмешка, как всегда, искажала все дружелюбные позывы на его привлекательном лице. Увидев явную незаинтересованность со стороны наследника короны, Сокол театрально воздел руки к небу. – Да брось, Клаус. Человек, который продал мир, имеет право пропустить парочку стаканчиков хорошего дорнийского вина.

– Я не Ребекка, твое обаяние на меня не действует, однако в честь вашего отъезда я согласен нарушить несколько правил. В конце концов, есть большая вероятность того, что мы с вами вновь увидимся лишь на моей коронации, – проговаривая это предложение, Клаус положил обе руки на плечи идущих рядом друзей, практически повиснув на них. – Да, вы к тому моменту уже станете лордами, обзаведетесь женами, кучей детишек – в общем, будете влачить жалкое существование, лишь изредка позволяя себе приехать в столицу и насладиться ее красотой.

– Куда нам до тебя, Ник, – издевательским тоном продекламировал сын Робина. – Видишь ли, не всем посчастливилось родиться в семье победителей. У кого-то родители вообще воевали на стороне Таргариенов, верно, Стеф?

– Малакай демонстрирует глубокие познания в области истории? Ты точно тот заносчивый, самовлюбленный и циничный гад, к которому я привык? Или что-то изменилось за те две минуты, пока я общался с Клаусом? У тебя родители, кажется, предпочли сохранить нейтралитет в той войне? На мой взгляд, это гораздо хуже, чем принять чью-либо сторону в принципе.

– Видишь, Клаус? Стефан только что меня оскорбил, но я не собираюсь ему отвечать, поскольку, во-первых, я выше этого, а во-вторых, ты всегда говорил: “Пусть прошлое останется в прошлом“.

– Да, обиды уже не в моде, – подхватил Ланнистер, обрадованный тем, что его фраза стала знаменитой. – Я пытался донести это до Рубена Мартелла, но он меня не слушал.

– И ты отрубил ему руку, – услужливо напомнил Рекс, все это время волочившийся за друзьями на небольшом расстоянии, чтобы успевать перешагивать через разбросанные на полу предметы. Ему помогли спуститься с высокой террасы, после чего оставили совсем одного, без поддержки, по его личной просьбе. Ощущение собственной немощности сразу приносило с собой ощущение бесполезности.

– Но даже после этого он не стал меня слушать. Пришлось его убить, – Ланнистер пожал плечами так, будто говорил о конюхе или провинившемся слуге. Так, словно это не вылилось в гражданскую войну и не привело к большому количество жертв. Он никогда не жалел о содеянном, чувство милосердия было ему знакомо, но не проявлялось в стычках с трусами и предателями. Мартелл неожиданно напал на самого младшего члена их компании, а затем покинул поле боя, оставив своих раненых товарищей погибать за мнимую гордость и жажду мести за события двадцатилетней давности. Объяснять все это отцу или кому-либо другому было бесполезно, поэтому он просто предпочитал скрывать истинные эмоции за маской циничного безразличия, достойного самого Люцифера.

Впрочем, никто из присутствующих не придал его словам особого значения. Они давно забыли о таком персонаже, как принц Дорна, который был убит с определенной жестокостью. Это поколение не знало полномасштабных войн, в которых гибли сотни и тысячи. Они не знали цену человеческой жизни, в то время как их отцы убивались за каждого раненого или убитого в пути солдата.

Теперь при виде человеческой крови они вздрагивали, вспоминая события минувших лет. Нынешнее поколение плохо помнило страшный голод – верный спутник войны, свирепствовавшей во всем Беленоре на протяжении многих лет. Знатные лорды и леди продавали дорогие украшения за мешок картошки, чреда бесчеловечных убийств за кусок хлеба захлестнула весь мир, пока, наконец, новый урожай не принес с собой новую надежду.