Десятилетний перерыв был дан королевству для того, чтобы оно подготовилось к более страшному удару – болезни, унесшей жизни трех миллионов. От нее не могли спастись ни крестьяне, ни рыцари, ни их оруженосцы. Она медленно пожирала каждый город, каждый регион, пока не исчезла, оставив после себя тысячи смертельно больных. Клаус хорошо помнил этот период. Ему было пятнадцать, когда родители запретили выезжать в город и выходить из замка. Тогда с этой самой террасы он наблюдал за самым душераздирающим зрелищем в своей жизни: королевские гвардейцы избавлялись от сотен трупов, скидывая их в Рубиновое море.

Громкий нечеловеческий вой раздавался по ночам у самых стен крепости. Крики, мольбы, иступленные речи – все это постепенно стихало, поглощалось тьмой. В те времена город был мертв. Ни в одном доме нельзя было заметить хотя бы слабо мерцающего огонька. Эта трагедия внесла глубокий разлад в спокойную жизнь кронпринца. Он начал понимать, что все происходящее – отнюдь не игра, как уверяла мать. Это было первое потрясение, после которого у него в руках оказались кисточка и холст. Даже сейчас, в этой веренице событий, Лев вспоминал выражение безысходности на лицах тех людей, которые безуспешно пробовали карабкаться по стенам замка.

Громкий стук бокалов и последовавший за этим смех вывел кронпринца из состояния задумчивости. Одна из местных таверн временами разливала дорнийское вино, приятно обжигающее горло. Друзья смеялись, обменивались шутками, вспоминали прошлое, весело похлопывая Рекса по перебинтованной части тела. Жидкость неумолимо стекала по лицу прямо на стол, а оттуда – на прекрасный каменный пол, за что вся компания не раз удостаивалась грозного взгляда владельца, но тот сразу же притихал, стоило маленькому кожаному мешочку, полностью набитому золотыми монетами, появиться на столе, чтоб почти сразу же пропасть во внутреннем кармане Льва.

– Я предлагаю спеть, – третий бокал вина пробудил в Кае подобное желание. Четыре пары глаз уставились на будущего оратора, в то время как раздосадованный таким поворотом событий хозяин таверны что-то пробурчал себе под нос. – “And who are you, the proud lord said, that I must bow so low? Only a cat of a different coat, that’s all the truth I know“.

– Пусть я и не люблю эту песню, но в данный момент не могу не поддержать тебя, Аррен, – вмешался полупьяный Волк, чье благоразумие вмиг испарилось под действием отравляющих винных паров. – “In a coat of gold or a coat of red, a lion still has claws“.

– “ And mine are long and sharp, my lord, as long and sharp as yours“, – подхватил Хойт, которому было достаточно первых двух бокалов. Сама обстановка пьянила его больше, чем вино. – Давай, Клаус, без тебя я отказываюсь продолжать!

– “And so he spoke, and so he spoke, that lord of Castamere, But now the rains weep o`er his hall, with now one there to hear“, – сквозь чреду угроз и уговоров сын Майкла все же усмехнулся, демонстрируя свои обворожительные ямочки, а затем поддался и пропел знаменитый припев.

– “And so he spoke, and so he spoke, that lord of Castamere, But now the rains weep o`er his hall, with now one there to hear“, – пять голосов смешались в один громогласный баритон, сразу же спугнувший всех посетителей. Они опасливо поглядывали на компанию сумасшедших детей, чье пристрастие к вину заставило многих скривиться и покинуть заведение. Хозяин терпел шумливую братию достаточно долго, но поток клиентов, медленно исчезающих за дверью, все же вынудил его вежливо отказаться от предлагаемых денег в пользу того, чтобы приспешники Ланнистеров покинули таверну. *

– Может, убьем его? – предложил Тирелл, отчаянно жаждавший впечатляющего завершения сегодняшнего дня. Порицающие взгляды со стороны друзей красноречиво дали понять, что сама мысль об этом – ересь. Впрочем, Хойт сразу же отмахнулся от этой задумки, словно она пришла ему в голову случайно, по наитию. – Хорошо, хорошо, я понял, сегодня мы никого не убьем. Ладно, оставим это на потом. Но нужно же чем-то закончить сегодняшний вечер? Я не могу позволить ему пропасть.

Солнце стремительно клонилось к горизонту, не оставляя путникам шанса продолжить свои душевные происки. Сгущавшиеся сумерки нагоняли тоску, в результате чего все пьяные желания неожиданно становились нелепыми и даже безрассудными. Свежий воздух немного отрезвил шайку избалованных детей из высшего общества. Головная боль пришла на смену эйфории, а вместе с ней и болезненное осознание того, что они сотворили.

Оно обухом свалилось на дрожащие плечи, заставляя их обладателей почувствовать себя еще более отвратительными, чем было на самом деле. По дороге к замку каждый пытался вспомнить начало этого злополучного дня и каждый убеждал себя в том, что больше не возьмет в рот ни капли. Кроме Ланнистера. Его посещали разнообразные мысли, воспоминания, видения из прошлого, настоящего и будущего.

Он позволил себе веселиться и придаваться пьяным утехам, в то время как важный план еще находился в состоянии разработки. Нужно было немедленно продумать все детали до единой. Рассчитать все варианты, даже преднамеренное убийство знакомых или друзей. Если все пройдет хорошо, то ему не придется больше ни о чем волноваться, лишь об обеспечении безопасности собственной сестры, в чем он никогда не даст слабины. Остальные могут жалеть себя, но его рассудок останется трезвым до самого конца, сколько бы ядовитой жидкости он в себя не влил. По мере приближения к главным воротам внутреннее напряжение среди участников недавнего веселья все нарастало. Они внезапно вспомнили о том, что завтра всем предстоит тяжелый день отъезда и следовало бы позаботиться о некоторых вещах.