Радужное сияние окружало желтое пламя свечей. Их мягкий свет не мог далеко отогнать льющуюся из высоких окон темноту. Лоснились обитые шелком стены, мерцала бронза, но роскошь этого зала показалась вдруг жалкой перед величием этих людей в поношенных сюртуках, с лицами, изглоданными бессонницей. Сердясь и негодуя, Домбровский в то же время преклонялся перед красотой их душ.

Большинством голосов Комитет общественного спасения отклонил рискованный замысел Домбровского.

— Одно думает конь, а другое тот, кто его седлает, — мрачно провозгласил Фавье, вытягивая плетью заупрямившегося коня сильнее, чем он того заслуживал. Кони шли рысью, впереди ехал Домбровский, за ним Фавье и несколько сзади — гвардейцы личной охраны командующего.

— Может быть, обратиться к Варлену? — спустя минуту нерешительно предложил Фавье.

— Варлен отстранен от работы, — сказал Домбровский.

Несколько дней назад часть членов Коммуны, в том числе Варлен и Верморель, выступила против создания Комитета общественного спасения. «Коммуна передает свою власть в руки диктатуры, — объяснил Варлен Домбровскому. — Большинство членов Комитета хотят тем самым снять с себя ответственность. Мы же, меньшинство, утверждаем, что Коммуна обязана принять на себя полную ответственность за все. Комитет — это диктатура, пусть нескольких человек, но все равно диктатура, мы против диктатуры. Ты согласен?» — «Перед лицом врага идти на раскол?» — Домбровский непримиримо помотал головой. Диктатура не пугала его. Он возлагал некоторые надежды на новый Комитет, это все же была возможность твердой власти. Но куда больше его страшил раскол в Коммуне. Вопрос о Комитете окончательно разделил Совет на две группы. «Большинство» удалило членов «меньшинства» Варлена и Вермореля от руководства, подвергая всех несогласных несправедливому, оскорбительному недоверию. Эта несправедливость возмущала Домбровского. Он страдал от того, что его друзья Варлен, Верморель, Франкель выступали против таких же честных, преданных революционеров, тратили свою энергию на борьбу с Делеклюзом, Раулем Риго, которых он любил и уважал.

Ближе к площади Бастилии всадникам продвигаться стало труднее. Вереницы празднично одетых людей тянулись сюда со всех концов города на пряничную ярмарку.

В эти дни Париж переселился на улицы.

Теплый майский ветер вздувал светлые платья женщин, заворачивал серебристую листву каштанов, разносил во все стороны пронзительные выкрики маленьких газетчиков:

— «Мясники» хвалятся своими пушками!

— Футрике обещал уморить парижан голодом!

Уморить? Париж дерзко и весело смеялся над угрозами Версаля.

Стены были заклеены цветными карикатурами: Тьер и Пикар, в трусиках, пытаются обольстить прекрасную измученную Францию своими жирными дряблыми телесами.

Уличные торговцы продавали маленькие осколки Вандомской колонны и бумажные хлопушки в виде уродливой головы Тьера.

Перед Домбровским, загораживая мостовую, шли несколько гвардейцев с женами. Один из них, придерживая на плече малыша, распевал простуженным, хрипящим голосом:

Припев весело подхватила вся компания:

Фавье сердито улыбнулся:

— В Париже все начинается и кончается песней…

У входа на площадь протянулись ряды ларьков, обтянутых цветной парусиной. На прилавках пестрели груды раскрашенных пряников, сластей, поджаренных пирожков. Художники прямо на земле разложили, расставили свои картины. Напудренный Пьеро с подмостков балагана зазывал публику, обещая отдать половину сбора в пользу раненых. Из освещенного тира доносилось хлопанье выстрелов. Мишени изображали версальских министров. При удачном выстреле деревянные фигурки под общий смех опрокидывались вниз головой. На протянутых канатах покачивались бумажные фонари. Молодежь танцевала посредине выложенной серыми плитками площадки, на том месте, где восемьдесят лет тому назад их деды разрушили Бастилию и укрепили над развалинами тюрьмы надпись: «Здесь танцуют!»

Возле ограды Июльской колонны крутилась карусель под звуки меланхоличной шарманки:

А на вершине колонны летящая золотая свобода простирала руки к синему пустому небу, и Домбровскому вспомнилась невеселая шутка парижан: «Свобода ежеминутно собирается улететь из Франции».

Всадники гуськом пробирались сквозь шумную толпу. С высоты седла Домбровскому было видно море голов: женские шляпки — широкополые, перевитые лентами, украшенные цветами, крохотные чепчики, кокетливые береты перемешались с темно-синими кепи национальных гвардейцев, с лихо сдвинутыми котелками, с венками иммортелей на непокрытых женских головах. То тут, то там мелькали букеты фиалок, ветки боярышника, воткнутые в дула шаспо, как будто у солдат за спиной были привязаны молодые деревца.

Подлинные хозяева города впервые свободно справляли свой народный праздник.

Здесь были:

сутуловатые, мускулистые каменотесы;

худенькие, острые на язык ткачихи с фабрики гобеленов;

бесстрашные кровельщики — строители грандиозного Центрального рынка;

рабочие газового завода, их можно было узнать по долгому надрывному кашлю;

щеголеватые писцы из квартала Марэ, с тросточками, в шелковых цилиндрах;

кокетливые горничные, официантки, продавщицы;

косторезчики, граверы, чеканщики с красными воспаленными глазами.

Они строили и украшали город, отделывали Лувр, прокладывали новые улицы, ставили фонтаны; они освещали, чистили, красили Париж, отливали памятники, пекли хлеб, кормили, поили.

Они создали этот город — веселое произведение этого талантливого народа.

Домбровский привстал на стременах, выбирая дорогу среди густой травы. Пользуясь остановкой, конь потянулся к корзине молоденькой цветочницы.

— Ну вот еще! — возмутилась она.

— Это он для меня выбирает, — улыбнулся Домбровский. В лицо ему полетели пахучие ветки белой сирени. Ярослав поймал ветку на лету, хотел поблагодарить девушку, но ее тонкие голые руки, держа над головой цветочную корзину, мелькнули уже далеко.