Домбровский поправил усы, ему стало весело и чуть грустно.

— Если бы они знали, — сказал он Фавье, когда площадь осталась позади.

— Они знают лучше нас с вами, — горячо возразил Фавье.

Неудача в Комитете общественного спасения обескуражила Домбровского. Он завидовал сейчас простым солдатам — ему вдруг захотелось вот так же беспечно шагать с шаспо за плечом, с флягой у пояса туда, куда прикажут, распевать песни, стрелять и отвечать на промах своей, только своей жизнью.

Они проезжали мимо одного из рабочих клубов Бельвилля.

— Заглянем? — предложил Фавье и, драматически прижимая руку к сердцу, пригрозил:

— Ну что же, заглянем, — устало согласился Домбровский. Ему не хотелось возвращаться в штаб.

Придерживая сабли, стараясь не звякать шпорами, они вошли в битком набитый зал. Здесь собирались жители близлежащих кварталов, соседи, товарищи по работе, родные. Приходили целыми семьями, между скамейками бегали дети, женщины вязали, штопали. Сквозь облака табачного дыма виднелась сцена, с кафедры, обтянутой кумачом, говорил очередной оратор.

Трагическое сменялось смешным, рукоплесканья обрывались ледяным молчанием, гневные выкрики неожиданно кончились мирным хохотом. В этом бурлящем котле варилась пища Коммуны — все то, что питало ее идеями, энергией, верой.

Изобретатели предлагали способы уничтожения версальцев. Один требовал отравить воду в Сене, другой объяснял проект парового ружья, третий потрясал ручной бомбой, начиненной особым взрывчатым веществом, пока его решительные жесты не вызвали живейшего беспокойства среди публики.

Благообразный старичок в очках предложил применять для ночных атак электрические прожекторы. Домбровский и Фавье переглянулись. В те годы юная электротехника еще только входила в силу, и эта смелая идея понравилась Домбровскому. Он отвел старичка в сторону, расспрашивая подробности.

Развалясь на скамейке, Фавье наслаждался коротким отдыхом. Жара разморила его. Хотелось курить, и лень было вытащить из кармана трубку. Полузакрыв глаза, он наблюдал за Домбровским. Скромный синий мундир генерала сливался с синими мундирами гвардейцев, с синими, черными блузами мастеровых. Если бы не сабля да не широкий кант на кепи, Домбровского можно было принять за рядового.

Внимание Фавье отвлек новый оратор. Это был длинноволосый человек в каком-то пестром опереточном мундире, длинная худая шея его была обмотана ярко-зеленым кашне.

— …Только народ пользуется привилегией непогрешимости! — провозгласил он. Польщенная таким началом, публика приготовилась было слушать, но в это время где-то под скамейкой яростно залаяла собака, ее с трудом успокоили.

— Я тоже, подобно Бланки, вот уже двадцать пять лет работаю заговорщиком и останусь им навсегда! — продолжал оратор, пренебрегая смешками.

Заговорщиком? У него потребовали разъяснения.

— Дело вот в чем, граждане. Все правительства отказывали народу в его требованиях. Следовало прибегать к заговору, чтобы вырвать права народу. Допустим, Коммуна вырвала эти права. Но сегодня нам этого уже мало. У нас появились новые требования. Вот почему нам, друзьям народа, надо быть заговорщиками и сегодня, и завтра, и всегда!

Эту теорию постоянных заговоров удостоили насмешливыми аплодисментами.

— Ты что же, против Коммуны подбиваешь нас? — крикнул кто-то.

— Я замечал, что на прошлых собраниях не позволяли прерывать оратора, — возмутился заговорщик.

— Потому что вы не мололи такую чепуху! — отозвался ему тот же голос.

— Предлагаю удалить прерывателя! — заявил председатель.

Поднялся шум. Снова возмущенно залаяла собака, к ней со смехом бросились со всех сторон.

Прерыватель не ушел, он даже попросил слова. К общему удивлению, это оказался сухонький, робкого вида литейщик. Попав на ярко освещенную сцену, он испугался, стал путаться, но когда он наконец сказал, что их хозяин сбежал в Версаль, а они сами сегодня ночью начинают литье, люди притихли.

— Вместо фонарей мы будем лить снаряды.

— Вот это действительно изобретение! — приободрили его из зала.

Литейщик победно выставил жидкую бороденку.

— Важно, чтобы нашими снарядами стреляли, — продолжал литейщик. — А ты, гражданин заговорщик… Это пусть Адольф Тьер строит козни… Это по его части. А я, вот… когда мой сын нашкодит, я его сам выпорю, а другому не дам. Вот, это…

— Правильно! — услыхал Фавье звонкий голос Домбровского. Он сидел теперь несколько впереди Фавье, сбоку, у стены. Глаза его блестели, лицо раскраснелось, он смеялся и аплодировал вместе со всеми. Недавнее уныние покинуло его. Фавье ревниво посмотрел на соседей Домбровского. Одноногий рабочий опирался большими коричневыми руками на зажатую между колен палку. Наклонясь, он что-то гудел на ухо Домбровскому. С другого бока женщина с маленьким ребенком на руках сочувственно и зло кивала головой.