Шрифт:
Шум падающего кресла заставил Вессэ опомниться. Рыскающие глаза мгновенно отметили: сабля лежит на кушетке в другом конце комнаты, кобура пистолета наглухо застегнута. Домбровский зажат в узком тупике между стеной и письменным столом…
— Посмеешь пикнуть — прирежу, — процедил Вессэ сквозь зубы, косясь на дверь.
— У вас руки дрожат, — громко и брезгливо сказал Домбровский, глядя на него в упор. — Вы слишком мелкий негодяй, чтобы убивать бесплатно. Вас расстреляют мои солдаты здесь во дворе, и вы не успеете получить даже сантима от Тьера.
Уверенность Домбровского действовала пугающе. Вессэ столкнулся с мужеством солдата, всю жизнь имевшего дело со смертью, и должен был отступить.
— Хорошо, — сказал Вессэ, пряча нож в карман и пытаясь сохранить развязный тон, — но имейте в виду, если вы меня арестуете…
— Не беспокойтесь, — заверил Домбровский. — Я считаю, что для господина президента будет гораздо неприятнее увидеть вас здоровым и невредимым и выслушать рассказ о нашей встрече, чем считать ваш арест случайностью.
— Вы… отпускаете меня? — недоверчиво спросил Вессэ.
— Ваша служба у Тьера принесет нам больше пользы, чем ваш арест, — любезно ответил Домбровский и нажал кнопку звонка.
Вошел ординарец.
— Гражданин Рульяк, проводи этого господина за ворота.
— Ах, сколько благородства, генерал, — пробормотал Вессэ, отступая к дверям.
— Не стоит вспоминать об этом, — Домбровский откланялся. — Рульяк, если тебе когда-нибудь придется встретить господина Вессэ в Париже — пристрели его. То же самое я обещаю вам от себя.
Закрыв дверь на задвижку, Домбровский снял мундир, осмотрел порванное сукно. Осмотр утешил его. Присев на кушетку, он стал зашивать порезанное место. Шил он быстро, умело, прочными мужскими стежками и чему-то улыбался — то ли старой солдатской привычке хранить иголку с ниткой за отворотом кепи, то ли мысли о восстановленных укреплениях у ворот Майо.
Иначе нельзя
Дверь зала распахнулась, пропустив трех человек. Холодный ночной ветер ворвался за ними, вспугнув желтое пламя свечей и листы бумаг, разбросанные по столам. Члены Комитета общественного спасения и военной комиссии Коммуны, заседавшие здесь уже пятый час, встрепенулись. Сквозь заметавшиеся голубые волокна табачного дыма они увидели командующего Западным фронтом гражданина Домбровского. Отстранив поддерживающих его с обеих сторон адъютантов и закусив губу, Домбровский тяжело поднялся на трибуну. Между красными отворотами его расстегнутого мундира ослепительно белели бинты, перевязывающие грудь. Очередной оратор запнулся на полуслове, медленно опустил протянутую руку. В зале тревожно зашептались. За два месяца ожесточенных боев Париж настолько поверил в неуязвимость «маленького поляка», что его ранение казалось какой-то роковой приметой.
Нервно дернув пружину колокольчика, хотя в зале уже воцарилась напряженная тишина, председатель дал слово гражданину Домбровскому.
Контузия, полученная час тому назад в схватке у ворот Отейль, мешала говорить, каждое слово болезненно отдавалось в груди. Домбровский часто останавливался и, морщась, ждал, пока утихнет боль.
— Вам известно из моей телеграммы: чья-то измена помогла версальцам ворваться в город. Они и сейчас продолжают входить через ворота Отейль, Пасси и Сен-Клу. Пятьдесят моих волонтеров полтора часа удерживали замок Ла-Мюэт. Они отступили, не получив помощи. Я задержал колонну версальцев у ворот Пасси и тоже отступил, не получив подкрепления. В квартале Гренвиль удалось еще раз задержать продвижение версальцев. Я слал вам депешу за депешей. Нам надо было всего двадцать свежих батальонов, чтобы выбить противника из города. Семь часов прошло с тех пор, но мы не получили ни одного человека. Теперь не хватит и ста батальонов. — Домбровский облизнул сухие обожженные губы. — Я приказал свертывать фронт к северу, чтобы избежать обхода, а полковнику Лиссбону оттянуть войска с южных районов и попытаться отрезать версальцев.
Поднялся глухой шум. Домбровский передохнул и, подняв руку, закончил:
— Противник овладел Пасси, пороховыми погребами на улице Бетховена… По дороге сюда мне сообщили, что собрано одиннадцать батальонов слабого состава. Это все, что вы сделали… Отсутствие связи мешает мне точно выяснить положение, но в западные предместья вошло приблизительно девять дивизий, через южные ворота — три дивизии. Итого теперь в городе тридцать тысяч штыков версальцев против наших девяти тысяч.
Домбровский сошел с трибуны, присел на подоконник, предоставив Грассе отвечать на все вопросы. Изредка открывая глаза, он видел, как члены Комитета общественного спасения беспомощно рассматривают карту, не разбираясь в обстановке. Кто-то горячо доискивался измены. Каждый предлагал свой план спасения. Заседание потеряло всякий порядок.
— Необходимо еще раз запросить наблюдателей на Триумфальной арке!
— Единственный выход — передать все командование в руки одного человека.
— Ого! Чтобы это кончилось диктатурой?
— Не пугай нас словами! Наступило время, когда диктатура может спасти демократию.
— Граждане, достаточно, если мы передадим все полномочие исполнительной власти Делеклюзу и Домбровскому.
— Одного нужно, одного.
— Войдя в Париж, версальцы погибнут среди баррикад!
Минуты шли за минутами, и шум становился все бестолковей. Отовсюду слышался визгливый, царапающий голос Феликса Пиа:
— Я говорил… я предупреждал… я знал…
Домбровский не любил Пиа. Член Комитета общественного спасения Феликс Пиа ни разу не посетил аванпосты, зато его всегда можно было встретить в кулуарах ратуши, в бесчисленных комиссиях, в кафе, в редакциях. Всюду он произносил речи. То неистовствующий, то патриархальный, подделываясь под героев 93-го года, эффектно помахивая красным шелковым шарфом члена Коммуны, он расхаживал прыгающей походкой, всюду вмешиваясь, путая, отнимая время пустыми хвастливыми речами, сея раздоры, занимаясь интригами. Домбровский не скрывал своей неприязни к Феликсу Пиа и вскоре обрел в нем врага.