— Ну да, я заслужила, — поникла я и, поджав колени к груди, обняла их руками и оперлась о них подбородком.

— Несомненно, — кивнул Фран, а я лишь тяжело вздохнула, понимая, что он прав. — Но я тебя прощаю.

— Прощаешь? — опешила я и обернулась к парню.

— Ты ведь расстроилась из-за того, что кто-то из нас может быть предателем, — глядя в черный экран моего компа, протянул Фран. — Так что я понимаю. Ты очень ранимая, хоть и взрывная.

— Ну… Спасибо, — пробормотала я и тоже уставилась на монитор. — Фран, я должна была остаться с вами, но почему-то побежала к Дуняше. Я просто привыкла, что со всеми своими проблемами бегу к ней — она ведь была мне как старшая сестра и всегда помогала…

— Не оправдывайся, это не в твоем стиле, — перебил меня лишившийся Лягушки иллюзионист Варии. — Я понимаю, почему ты пошла к ней. Она тебе ближе, чем я, необъезженный Конек-горбунок, Динамитный цундере или даже твои сестры, потому что со всеми нами ты вынуждена быть старшей сестрой и заботиться о нас, даже о Взрывоопасном балбесе, который всё время доставляет тебе неприятности, и ты вынуждена успокаивать его после ссор с работниками. Бьякуран же казался тебе надежным, но в результате ты его же и начала подозревать. А та женщина всегда о тебе заботилась, потому ты и пошла к ней. Ты ведь можешь с ней не делать вид, что ты сильная и можешь обо всем позаботиться, можешь побыть слабой и показать, что у тебя на душе. Только знаешь… И твои сестры, и я точно примем твою слабую сторону. Насчет остальных ничего не знаю, и мне всё равно. Но я точно знаю, что и я, и твои сестры не сочтем тебя слабой, если ты иногда будешь позволять себе немного побыть женщиной, а не воином в матроске. Ты можешь быть иногда слабой — это не позорно и не вызовет отторжения… В общем, это всё, что я хотел сказать, пока.

— Куда?! — возмутилась я, поймав рыпнувшегося было к двери иллюзиониста за рукав. — Не пущу!

— А смысл? — закосплеив соционического Бальзака, ни к месту вякнул Фран.

— Смысл в том, что я приняла твои слова к сведению, — улыбнулась я и, похлопав по койке рядом с собой, отползла к изголовью и закончила мысль: — и теперь ты должен взять на себя ответственность за мои душевные терзания и посидеть со мной.

— Ты перечитала сёдзё-мангу, — выдал Фран. — Что за фразочки такие двусмысленные? Или ты уже выстроила логическую цепочку: «посидеть-полежать-ЗАГС»? Я на такое не подписывался. Мне рано, и кандидатура неподходящая — научусь у нее плохому еще, а потом от мигрени страдать буду. Если нет, прекращай читать такие вещи.

— И не надейся, — фыркнула я. — Я подсела! А цепочку я выстроила не такую. «Посидеть-посмотреть на фокусы-показать фокусы-успокоиться и вернуться к своему обычному настроению». Садись и не выпендривайся.

— Лааадно, — сдался Фран и, всё же плюхнувшись на мою койку, подполз ко мне. Нацепив на средний палец правой руки перстень, парень обнял колени руками и продолжил ехидничать: — Но сёдзё — это не та манга, откуда стоит брать фразочки. Это всё глупое чтиво, глупое чтиво. Ты совсем отупеешь на нем, хотя куда уж дальше?

— И впрямь, куда? — хмыкнула я и, опершись на спинку, проканючила: — Фран, а можно я тебя всего один раз попрошу о большой иллюзии?

— Ну, допустим, — неопределенно ответил фокусник. — И что за иллюзия?

— Я недавно, видимо, предчувствуя твой совет, — печально усмехнулась я, — прочла очешуенную мангу, не имеющую ничего общего с сёдзё. Фран, ты читал «Хэллсинг»? Если да, можешь создать Алукарда?

— Зачем? — уточнил парень, безразлично глядя на монитор компа.

— Потому что я подумала тогда, что хочу быть такой же — беспощадной к врагам, — грустно ответила я, тоже воззрившись на черный квадрат далеко не Малевича. — Я хочу понять, какой я должна быть, когда мы найдем ту тварь, что решила нас предать. Меня, моих сестер, тебя, Хаято, Саваду-сана, Каваллоне… Я хочу понять, как мне сказать ему, что он достоин быть лишь кормом для могильных червей. Я хочу понять, как смеяться, глядя в глаза предателя, Фран.

Повисла тишина. Я хмурилась, вспоминая сцену предательства из «Хэллсинга», и думала, каким же сильным нужно быть, чтобы смеяться, глядя в лицо того, кто подставил тебя под удар, кому ты верил, но кто обманул твое доверие, и говорить ему: «Это смысл борьбы. „Если не победишь своего противника, не сможешь стать собой”. Ради этого ставят всё с ног на голову, разрушают и предают. Да, именно так и я пятьсот лет назад. И сейчас ты!» «Я не играю с тобой. Это ты играешь. И я — всего лишь твое развлечение, детская забава. Взрослей! Поиграем же…» Что значит отомстить, что значит насмешливо улыбнуться врагу, что значит сказать ему: «Сердишься? Сердись, сердись! И этот глупый танец с тобой сегодня тоже закончится!»…

И вдруг воздух в комнате начал сгущаться, окно распахнулось, а в комнату влетела стая огромных черных летучих мышей. Свет начал меркнуть, и в полутьме мыши сложились в высокую фигуру в алом плаще. Длинные черные волосы, широкополая шляпа цвета крови и круглые очки с желтыми стеклами. Белые перчатки с печатью, безумная усмешка и полный пренебрежения ледяной взгляд. Это точно был он, вампир Алукард, граф Дракула, ставший трехмерным, настоящим и почти живым…

— Что ж, — тихим низким голосом произнесла иллюзия, — ты, человек, хотела видеть, как я смеюсь, глядя в лицо предателя? Как говорю врагу, что его время истекло? Смотри же, человек! Потому что в эту ночь он оживет. Чтобы снова быть уничтоженным.

Тени сгустились справа от Алукарда и сложились в фигуру его врага, в фигуру предателя, затеявшего игру со смертью. Граф, ухмыльнувшись, снял очки, убрал их во внутренний карман плаща, неспешно достал оттуда два огромных пистолета, обернулся к темной фигуре и с усмешкой, ледяным тоном процедил:

— Всё кончено. И дурацкий танец тоже кончается. Я вернулся из глубин Ада, как и ты. Страшно, когда тебя забывают, так? Ну так позволь мне снова отправить тебя в небытие, чтобы тебя вновь забыли! Ты всего лишь предатель, «всего лишь». Но я не прощал ни одного такого. Ты думаешь, я буду демонстрировать хорошие манеры, сражаясь с предателем, ставшим им таким путем, один на один, как прежде? Мне даже не придется делать грязную работу. Ты и так умрешь. Но я не откажу себе в удовольствии всадить в тебя пару пуль. Потому что уничтожить предавшего — справедливая кара. Не находишь?