Григорий словно закаменел от страха. Неужели сейчас и его так же?

– Деньги есть? – небрежно спросил рябой. – Ты чего, оглох?

Старый пекарь вдруг понял, что не сможет в ответ вымолвить ни слова – подкашивались ноги, горло перехватило спазмом, сердце вроде как совсем остановилось, и все плывет перед глазами.

– Какие у него деньги, нищета, – снова сплюнул длинный.

– Тогда побрей его бесплатно, – захохотал рябой.

Длинный, поудобнее перехватив топор, которым ударили Власа, шагнул к Григорию. Протянув руку, сорвал с его головы платок.

– Лысый! – в голосе налетчика слышалось разочарование.

– Срежь чего осталось! – приказал, выходя, рябой главарь.

Григорий почувствовал, как чужая грубая рука больно ухватила его за ухо, потянула, перед глазами мелькнуло остро отточенное лезвие топора, и жгучая боль словно взорвалась под черепом, разом бросив его в темноту, душную и немую…

Сутки были тяжелые: в Сокольниках бандитами убиты два милиционера, ранен постовой, дежуривший у Мясницких ворот, совершены ограбления в Мерзляковском переулке, на Кудринской площади, на Остоженке, причем попытавшийся сопротивляться потерпевший тяжело ранен и вскоре умер в приемном покое больницы; под утро бандиты устроили дерзкий налет на пекарню – забрали всю муку.

Трепалов ездил в пекарню сам – один пекарь, старик, был убит, другой жестоко искалечен, но главное – город сегодня недополучит хлеба! Это же чистая контрреволюция – устроить перебои в снабжении хлебом, видимо имея целью вызвать недовольства, потом собрать толпу деклассированных элементов, спровоцировать беспорядки, начать громить склады. А хлебная норма и так уже меньше некуда!

Александр Максимович видел затоптанный, залитый кровью пол, разбитый ларь для муки, еще не потухшие печи, в свете огня которых кровь на полу казалась черной, густой, какой-то маслянистой. Белые дорожки просыпанной муки, поваленный табурет у стены, забрызганной кровью, сиротливо пустой стол, на котором должны были месить хлеб для жителей города. Хлеб!

– Кто тут мог быть? – спросил он у стоявшего рядом Гуськова.

– Почерк Мишки Рябого. Наглый, сволочь, издеваться над народом любит. Поймают прохожего и заставляют побриться.

– Как это? – не понял Трепалов.

– Голову топором ему бреют, вроде как деньги и одежонку он за эту услугу отдал. Бандитский шик.

– Садизм это… – глухо сказал Александр Максимович. – Плохо мы работаем, а у нас тот же фронт! Мишка Рябой, Гришка Адвокат, Сабан, Чума, Херувимчик и всякая гадость ползают по городу, как ядовитые скорпионы, над людьми издеваются, а мы?

– На Хитровке они отсиживаются, – шагая рядом с Трепаловым к пролетке, пояснил Гуськов. – „Вольный город Хива“, как его называют.

– Взять, к чертовой бабушке, этот город! – рубанул воздух тяжелым кулаком Трепалов. – Что еще за блатной город в Москве? Кончить надо немедленно! Ты понимаешь, что это такое, когда не хватает хлеба людям, детям, рабочим?!

– Александр Максимович! – начал уговаривать, усаживаясь рядом с начальником в пролетку, Гуськов. – Не москвич вы, не знаете, что такое Хитровка! Мало нас, чтобы ее приступом брать. Там такие подвалы, норы, кротовые ходы еще со времен царизма: вся шантрапа блатная, как вода между пальцев, уйдет, а потом снова соберется. Пустое это… Тут такие силы нужны!

– Силы… – фыркнул Трепалов. – Нам партия велела порядок в Москве навести, а ты силы… Хотя… Это ты правильно сказал, что я не москвич, а, Гуськов? Может, и к лучшему?

– О чем вы?

– Да так, есть одна мыслишка, потом поговорим. Трогай!..

Днем Александр Максимович собрал совещание. Войдя, Гуськов увидел в кабинете сотрудников МУРа и Московской ЧК: Данильченко, Беляева, Байкова, Тыльнера и других. Трепалов плотно прикрыл двери и, расхаживая по кабинету, начал говорить:

– Есть задумка. Меня в Москве уголовный элемент еще не знает в лицо. Разрабатываем операцию по ликвидации всей головки Хитрова рынка, всех этих Сабанов, Рябых и прочих. Приманка для них есть отменная – ограбление железнодорожных касс! Один из членов шайки Водопроводчика показал, что тот уже предлагал совершить налет на кассы, и это вызвало большой интерес у главарей других банд. Вот я и решил прийти к ним под видом петроградского налетчика Сашки Косого и предложить осуществить план, разработанный Водопроводчиком. Как и где будем брать собравшихся перед налетом бандитов, обдумаем. Ну что?

– Авантюра! – разогнав ладонью перед своим лицом махорочный дым, откликнулся один из чекистов. – Вы не знаете их повадок, привычек, блатного жаргона, песен, манер поведения. И где гарантия, что среди тех, с кем вам придется общаться, не появится вдруг человек, знающий вас как работника Петроградской ЧК? Тогда смерть!

– Да, риск слишком велик… – покачал головой Бай-ков. – Они не поверят, а не поверив, просто убьют.

– Ну-ну… – засмеялся Трепалов. – Так уж сразу и убьют. Я, друзья мои, прежде чем предлагать вам свой план, хорошо подумал, все взвесил и идти собираюсь не с бухты-барахты, а основываясь на точно выверенном расчете. Первое: блатные повадки я знаю. Спросите – откуда? Отвечу. Пришлось на каторге царской побывать, похлебать тюремной баланды, да и мальчишкой еще на блатных в Питере насмотрелся – жили-то мы в рабочих бараках на окраине, а там кого только не увидишь. Поэтому экзамен на знание блатных словечек, песен и преданий, а также воровского этикета надеюсь выдержать. Даже самый строгий. Вот так. Теперь второе: пошлем телеграмму товарищам в Питер, попросим выявлять всех блатных, собирающихся прибыть в Москву, и задерживать их, не давать им попасть сюда. Этим сразу же снизим вероятность моей встречи с кем-либо из знакомых. Правда, риск, конечно, остается, но операция должна быть проведена быстро. Почему я в этом уверен? А потому, что психология у бандитов проста: они сейчас уверены в своей безнаказанности и долго ждать нападения на кассы просто не выдержат – а вдруг кто-то другой куш сорвет?