— Томас, — окликнула она сына, — загляни на минуту в детскую.

Констанс стояла спиной к окну, на его фоне ее неряшливо накрашенное лицо и огненные космы выглядели особенно ужасно. Кэтрин всегда с трудом преодолевала чувство неловкости, когда мать представала перед ней в таком неприглядном виде.

— Если Эллен умрет, а доктор Мартли говорит, что медицина бессильна, — Констанс старалась говорить как можно мягче, — я, дети мои, продам дом и перееду в Лондон.

Кэтрин упорно не желала расставаться со своими заблуждениями.

— Не тревожься, мама, — сказала она. — Даже если самое плохое и случится, я верю — мы одолеем все трудности. Невозможно представить, как мы будем жить без нее, но я буду помогать тебе всем, чем могу, лишь бы нам жить здесь по-прежнему.

— Очень тронута, Кэтрин, но я вовсе не желаю жить по-прежнему. Напротив, я намерена уехать в Лондон и жить там одна. Я ничего не могла изменить, пока Эллен была с нами, особенно в последнее время, когда она начала сдавать, но, если она умрет, возврата к прежней жизни не будет.

— А как же мы? — спросил Томас. Ему не хотелось объединяться с сестрой в ее бунте против матери, но как она могла забыть, что отец на смертном одре завещал ей заботиться о них, Эллен часто им об этом рассказывала. — Ты, кажется, запамятовала, что я поступил на эту гнусную работу в Акрвуде, лишь бы не расставаться с тобой.

— Вот уж нет, Томас, ты поступил на эту работу, лишь бы не уезжать из дому, лишь бы с тобой нянчились, лишь бы тебе не взрослеть. Когда ты пришел из армии, я решительно возражала против этой работы, но тебе приспичило достроить курятник, и тебе, естественно, понадобилась работа поблизости.

— Ну, а Кэтрин? Ты что, думаешь, ей нравится торчать в деревне, где она месяцами не видит молодых людей?

— Томас, бога ради, — Кэтрин в запальчивости так рванула ожерелье, что жемчуг чуть не рассыпался. — Я остаюсь здесь, потому что здесь мой дом. Я в нем выросла, люблю его и никуда отсюда не уеду.

— Вот именно, Кэтрин, и Томас тоже никуда не уедет, — сказала Констанс, — пока здесь еще ящики со старыми фотографиями, которые можно перебирать, и сундуки с маскарадными костюмами которыми можно развлекаться; пока ты будешь кроить платья вкривь и вкось, а Эллен будет тебя нахваливать и перекраивать их за твоей спиной. Правда, не исключено, что со смертью Эллен для тебя тут все переменится.

— Мама, как ты можешь? — вскипела Кэтрин. — И это после всего, что Эллен сделала для тебя, когда папа умер. Чего доброго, ты еще скажешь, что она все выдумала?

— Нет, детка, не скажу, это чистейшая правда. Хозяйка тогда из меня была никудышная. Видишь ли, я воспитывалась не в хорошей, а в богатой семье. Твои тетки называли меня нуворишкой, потому что я не была приучена варить соленья и солить варенья или что там еще. — Констанс редко острила, и поэтому осталась очень довольна собой. — Зато меня научили ценить силу характера.

— Ну да, пресловутый нахрап, — сказал Томас.

— Хотя бы и так, — отрезала мать.

Томас понимал, что вскоре устыдится, и, пытаясь побороть свою природную бесхребетность, сосредоточился на мысли, что и мать не без греха: чего бы ей не настоять на своем раньше. Кэтрин же вспоминалась только преданность Эллен и как славно жилось им дома, она горестно твердила про себя: «Моя мать — дурная женщина».

Однако и Кэтрин вздохнула свободнее, когда шуршание мотоциклетных шин по гравию дорожки прекратило их чреватый взрывом спор.

— Для меня, — продолжала Констанс, — пока Эллен жива, она и ее нужды будут превыше всего.

Похоже на то, думал Томас, глядя, как мать жестикулирует унизанной кольцами рукой, что не только трусливые мечтатели мира сего рады случаю покрасоваться. Это наблюдение несколько помогло ему восстановить чувство собственного достоинства. Тем не менее, пока женщины занимались гостем, он старался держаться на заднем плане. Так значит, этот щуплый седоусый старикан в очках, похожий на Киплинга, в неуместном одеянии из канареечно-желтой плащевки и есть Джек — непутевый братец Эллен.

— Увы, мистер Гилмор, практически ничего сделать нельзя, — говорила Констанс. — Сестра приходит колоть морфий. Ей, наверное, легче, когда она поспит, ну и…

На старикана ее слова произвели впечатление.

— Скажите пожалуйста, морфий, — закивал он. — Куда только его теперь не суют.

Вот уж не ожидал, что он окажется таким темным, думал Томас, особенно если вспомнить восторженные рассказы Эллен о брате, который «трех к венцу водил и всех в гроб вогнал, да и невенчанных у него было не меньше».