— Что ты думаешь о Брайене? — спросила она как-то.

— То же, что и ты, детка. От тоски икать хочется. Но ты не волнуйся, на это дело есть масса любителей. И зануда в природе не лишний.

Он научил ее одеваться. «Изабелла, котик, что это за цыганщина!» — вздыхал он, пока она не отказалась от своей вычурно-экстравагантной манеры, уже заслужившей приговор ректорши. С его помощью она роскошно, хотя, может, и чересчур безупречно, отделала особняк на Портман-сквер. Гай оказался совершенным профессионалом по части оформления интерьеров, а поскольку денег и комнат было достаточно, его страсть к стилизации расцвела пышным цветом. Выбор таких обязательных экспонатов, как полотна Сурбарана, Фрагонара, Сэмюела Пальмерса и Брака, он благоразумно предоставил профессору и леди Мод, но в остальном его фантазия не знала удержу. В доме появились спальни эпохи Регентства, столовая а-ля испанское барокко, гостиная времен Второй империи, викторианский кабинет, веселенькая комната неопределенного назначения в стиле модерн; но подлинным его шедевром стал просторный туалет с мебелью из металлических трубок, отделкой из искусственной кожи и кактусами в горшках. «А не устроить ли нам чудный довоенный клозет в старом мюнхенском стиле?» — предложил Гай, и Капперы, почесав в затылке, согласились.

Лишь в одном их взгляды не совпадали: Изабелла твердо стояла на том, что все надо делать с наименьшими расходами — и у нее, и у Брайена бережливость была в крови. От этих проблем Гай полностью устранился, но он познакомил ее с четвертым «китом» — Таней Мул.

— Стерва, каких мало, котик, — наставлял он Изабеллу, — но может достать недоставаемое, и по сходной цене. Ее век пришел с войной, как только жулье начало работать по-крупному.

Когда-то миссис Мул была красавицей в стиле Глэдис Купер, но теперь ее лицо покрывала мелкая паутина морщинок, из которой призывно смотрели большие и глубокие голубые глаза; ее волосы всегда были уложены в очень высокую прическу и имели густой фиолетовый оттенок; она носила исключительно черные платья лучшего найтсбриджского покроя с неизменным жемчужным ожерельем. Для Изабеллы ее услуги были неоценимы: хотя миссис Мул и запрашивала немалые комиссионные, ей были известны бесчисленные «левые» пути приобретения слуг, мебели, рабочих и продуктов в обход карточной системы; она задолго чуяла банкротство и всегда первой являлась на распродажу; она отлично знала, какой владелец произведений искусства переживает трудные времена и на какую минимальную цену он согласится. Не удивительно, что при таких четырех союзниках Изабелла не сомневалась в успехе.

Однако в разгар победоносной кампании ее постиг страшный удар: юристы пришли к заключению, что дьявольский, преступный, сумасшедший пункт завещания дяди Джозефа правомерен. Даже Брайен, извлеченный из водоворота лекций, докладов и профессорских обедов, вынужден был признать, что положение критическое. Изабелла была в отчаянии. Глядя на еще не обставленную большую гостиную (они уже выбрали эпоху Людовика XIII), она думала о готовящемся кошмаре. Ясно, что такой вопрос ей не решить в одиночку — необходим совет союзников.

Изабелла непрестанно ходила взад и вперед возле пылающего камина и говорила, отнимая сигарету от нервно напряженных губ и выпуская гневные клубы дыма. Ее взгляд скользил по монаху Сурбарана с его совой и обезьяной и по желто-голубому гобелену, на котором всадников в охотничьих костюмах окружали дородные нимфы и сатиры; изредка она поглядывала на Гая, растянувшегося на полу, на его пальцы, теребящие зимнюю розу, но упорно не смотрела на Брайена, леди Мод, миссис Мул и профессора, неподвижно сидящих на стульях с высокими расшитыми спинками.

— Я надеялась, что мне не придется вам все это рассказывать, — говорила она. — Конечно, совершенно очевидно, что дядя Джозеф и тетя Глэдис были невменяемы, когда писали завещание, однако для закона, как выясняется, это все равно. Ах, как это типично для страны, где все решают сантименты, вопреки велениям господа, да и простой логике существования. Бесполезные, умалишенные старики, предавшие честную англиканскую веру ради нелепого сектантства, задумали акт деспотичного надругательства над будущим, а юристы твердят лишь о праве англичанина распоряжаться своими деньгами, как он пожелает. И поэтому вся наша жизнь — наша с Брайеном жизнь — должна быть перечеркнута, мы должны стать посмешищем. Вы только послушайте: «Буде во исполнение высшей воли я и моя горячо любимая супруга предстанем перед нашим творцом, канув в морскую пучину или при иных обстоятельствах, так что наши бренные останки невозможно будет захоронить в соответствии с христианским обычаем там, где наши горячо любимые племянница и племянник или, божьей волею, другие наследники смогли бы подобающим образом навещать нас и изъявлять, как приличествует, свою к нам любовь и уважение, тогда я распоряжаюсь поместить два памятника, уже изготовленные по моему заказу, в той зале нашего дома на Портман-сквер, в которой они будут принимать гостей, с тем чтобы мы в известной мере могли быть с ними в часы веселого застолья и разделять их счастливый досуг. Это распоряжение надлежит выполнить неукоснительно; в случае же их несогласия все наше состояние следует передать нижепоименованным благотворительным фондам». И вот к этому, — вскричала Изабелла, — к этому! — нас принуждает закон. — Она умолкла, красноречиво потрясая документом.

— Что ж, — проговорил Гай, — сам я, детка, небольшой любитель памятников, но они бывают очень даже пикантны.

— Пикантны! — воскликнула Изабелла. — Пикантны! Да вы посмотрите! — И она распахнула широкие двери, ведущие в гостиную. Все торжественно двинулись за ней.

В самом деле, памятники при всем желании нельзя было назвать пикантными. Во-первых, каждый из них был высотой в два метра. Во-вторых, они были из белого мрамора, но не в монументальной викторианской традиции — под это еще можно было бы подобрать интерьер — и не в стиле барокко с ангелочками и золочеными трубами, что было бы и того лучше, а в самой что ни на есть честной и незатейливой современной манере, выдающей старательного скульптора-любителя, очевидного поклонника Эрика Гилла. «Котик, это кошмар», — произнес Гай, а леди Мод заметила, что на них просто совсем не хочется смотреть. Надписи также были выполнены четким современным шрифтом, с большим усердием: «Джозеф Бригс. На зов явился», и «Глэдис Бригс. Верна, как меч, чиста, как снег, с тобой, Создатель, я навек». Профессор Кадавр всерьез расстроился. «И ведь ничего-то в них нет, — бормотал он, — даже праха. Ах, как неудачно». Он, по-видимому, полагал, что упущена исключительная возможность. Ни у кого не было никаких идей. Миссис Мул знала множество продажных юристов и даже одного владельца похоронного бюро, готового на любой подлог, но дело было, пожалуй, не вполне по их части. Леди Мод думала про себя, что, покуда функционируют столовая и кухня, волноваться вообще не о чем. Наступило мрачное молчание, которое внезапно прервал крик Гая: «Кто твои юристы?» — «Робертсон, Найсмит и Уайт, — ответила Изабелла, — но это бесполезно, мы уже перебрали все что можно». — «Доверься братцу Гаю, котик». Скоро они услышали, как он возбужденно говорит по телефону. Это продолжалось больше двадцати минут, и слов они почти не разбирали, только однажды он гневно возопил; «А я вам что, а я что, а я!» — и не меньше двух раз нетерпеливо выкрикнул: «Фу ты, тоже!» Вернувшись в гостиную, он положил руку на плечо Изабелле: «Порядок, золотко. Я все уладил. Теперь мы славно заживем и все будет чудно». Усевшись на полу по-турецки, он со сдержанной гордостью доложил обстановку:

— Понимаете, в завещании сказано: «Поместить в тон зале, в которой они будут принимать гостей». Но это не значит, что вы обязаны принимать гостей в присутствии этих чудовищ больше, чем один раз. После ужасно нудных разглагольствований юристы признали, что я прав. А на этот единственный вечер, котик Изабелла, мы устроим антураж под стать чудовищам: все будет сплошь гниль и мертвечина. Пусть твой первый большой прием называется «Totentanz». Как раз то, что нужно для блистательного начала. А потом упрячешь эту мерзость подальше, и все снова будет как у людей.

* * *

«Totentanz» был величайшим, но — увы! — последним триумфом Изабеллы. Огромная гостиная утопала в полотнищах черной и пурпурной ткани, превосходно оттенявшей белые монументы и надгробия поменьше, изготовленные по специальному заказу. Официанты и бармены были одеты белыми скелетами и плакальщиками викторианского образца с черными страусовыми перьями на шляпах. Камин был отделан под печь крематория, столы и стулья являли собой гробы из различных сортов дерева. В результате тщательного исследования нотных архивов была отобрана похоронная музыка всех времен и народов. Известное еврейское контральто завывало, как целое гетто, африканец отбивал на тамтаме ритм человеческих жертвоприношений, ирландский тенор выводил поминальные песни, которые невозможно было слушать без слез. Об ужине возвестил горн, протрубивший вечернюю зарю; к разъезду гостей были поданы катафалки.