Самих державных пленников Павел близко не видел, лишь мельком, силуэтами в окнах. На испытательный срок великого князя включили во внешнюю охрану: выдали форму, приказали принести свою винтовку и поставили в самом дальнем углу глухого забора. По окончании смены или во время отдыха активный Павел помогал носить воду, таскать мешки, убирать двор и очень скоро заметил одобрительные взгляды коменданта Егорьевского и столичного комиссара Разина. Кстати, товарищ Разин казался Павлу самым опасным человеком из всех находящихся в доме. Приехавший из Москвы, образованный, с пышными, не по-солдатски длинными русыми волосами, этот красивый молодой мужчина с подозрением присматривался к новичку, задавал каверзные вопросы, несколько раз тщательно изучал документы. С ним Павел разговаривал осторожно, каждый раз опасаясь провала, призывал все свои актерские способности для достоверного изображения пообтесавшегося на фронте рядом с благородными и образованными «господами офицерами» крестьянина. Комендант Егорьевский был проще и понятнее со своим самолюбием и стремлением казаться умнее всех. За время войны Павел повидал множество таких военноначальников, умел с ними разговаривать, поэтому скоро расположил к себе грозного коменданта.

Болтливые охранники, наблюдающие за арестантами в особняке, охотно делились новостями с сослуживцами. В первые же дни пребывания на огороженной территории Павел услышал, что цесаревич Иоанн опасно болел, не вставал с постели. Государев доктор кривился и объяснял частые приступы тем, что мальчик начал взрослеть, и неправильно устроенное сердце не успевало за общим ростом организма. О том, что большинство гессенских принцев с таким же пороком погибали именно в пору возмужания, Павел знал давно, потому встревожился за жизнь маленького арестанта не на шутку. Но и остальные известия звучали нерадостно. Софья Александровна мучилась от мигреней и слабости в ногах, сам бывший государь, лишенный регулярных долгих прогулок, жаловался на боли в спине. Для хорошего самочувствия Федору Николаевичу было необходимо движение, но комиссар Разин злорадно отклонял все его просьбы. Единственное, что еще позволялось державному пленнику – это каждодневная заготовка дров, и то из-за лени охраны, ведь иначе им самим бы пришлось браться за пилу и колуны.

Старательно изображая равнодушие, Павел выслушивал скабрезные рассуждения молодых солдат о царевнах. Младших, Надежду и Любовь, красноармейцы шумно одобряли, оценивали их внешность, светские манеры и остроумную речь. Видимо, благородные девушки смело общались и давали отпор, вызывая ответную положительную реакцию. Однако по поводу Веры охранники были единодушны: странная, вялая, будто неживая, «вся в мать, та тож как взглянет - мороз по коже». Павел никак не мог представить по описаниям ту Веру, которую хорошо знал. Что-то было не так.

Свободная смена дожидалась обеда, расположившись во дворе позади дома на прогретых солнцем толстых смолистых бревнах. Кто-то играл в карты, местный умелец рассказывал, как ловчее наладить ось на телеге. Павел лениво обстругивал палочку, чтобы вытаскивать из углей пропеченную картошку. К группе приблизился комендант.

– Кто пойдет пилить бревна с арестантом? – без предисловий поинтересовался у мужчин.

Охранники переглянулись.

– Вроде француз с ним всегда?

– Живот прихватило французу. К доктору своему поковылял.

Красноармейцы засмеялись. Павел встал, стряхивая со штанов светлые кудрявые стружки.

– Я пойду, надо размяться перед обедом. Хлипкий народ эти французы. А туда же, воевать!

Комендант улыбнулся, хлопнул Павла по плечу.

– До чего ж ты спорый, товарищ Дмитриев! На любую работу готов. Вот с белыми разберемся – в партию тебя рекомендую.

– Спорый - на дело скорый, - отшутился Павел, но Егорьевский заметил его серьезный взгляд и понял по-своему. Кивнул, указал в направлении невысокой поленницы, куда уже подходил «гражданин полковник» в выцветшей гимнастерке и сдвинутой на затылок фуражке.

Государь поздоровался с новым помощником, не глядя в глаза. Вблизи Павел с огорчением подметил, как сильно постарел Федор Николаевич с тех пор, как они общались в Ставке.

Мужчины быстро приноровились к темпу и друг к другу, что было неудивительно, ведь раньше Павел с дядей частенько проводили время за распиловкой. Работа закипела.

– А не сделать ли нам перерыв? Я бы покурил, - предложил государь через час активного труда.

– Поддерживаю, - улыбнулся Павел и отпустил рукоять пилы.

Федор Николаевич вдруг поднял голову, взглянул в темно-карие глаза высокого худого «красноармейца».

– Неужели охранники освоили французский язык? – с недоумением рассматривая молодого человека, поинтересовался государь.

– Ну что вы, дядя, - весело отозвался Павел, радуясь оплошности Федора Николаевича, который заговорил с ним, как со своим обычным партнером по заготовке дров, швейцарцем Гильбертом, по-французски. – Тех, кто внятно говорит по-русски и знает грамоту, сразу повышают по службе. А вы говорите – французский!

Взгляд государя потеплел.

– Павлуша, - тихо произнес Федор Николаевич.

От звука голоса с такими знакомыми интонациями Павлу захотелось броситься дяде на грудь и разрыдаться, как в детстве.

– Обнял бы тебя, негодника, - сказал тем временем государь, незаметно смахивая слезы с уголков глаз. – Да соглядатаи разгадают инкогнито. Ты как здесь оказался? Геройствуешь?

– Так точно, ваше величество, - бодро согласился Павел. – Осуществляю шпионскую деятельность в тылу врага.