Павел оказался перед знакомым особняком. Миновал парадный подъезд, пробежал по коридору, вдоль закрытых комнат. Вниз по лестнице, в полуподвал, на все отчетливее слышимые крики и звуки выстрелов. В полутемном помещении метались тени и люди, в воздухе висел горький дым от стрельбы. Павел не смог пройти в комнату, словно его задержали сотни невидимых пальцев. В дверях стояли комендант Егорьевский и комиссар Разин - одинаково серьезные, словно при совершении правосудия. Ряд красноармейцев с револьверами и винтовками. Государь поднял руку для крестного знамения, но упал, прошитый многочисленными пулями. Женский крик. Государыня прикрыла рот платком. На ее глазах по стенам сползли две застреленные фрейлины, тряпичными куклами рухнули доктор и учитель-швейцарец. Громко матерящийся, смертельно раненый дядька-матрос выронил из рук бледного до синевы цесаревича. Особенно рьяный убийца подскочил к мальчику, занес над ним острый штык. Иоанн остановил остекленевший взгляд на суровом лице красноармейца. Павел понял, что цесаревич умер за несколько секунд до того, как тонкий клинок распорол грудь – больное сердце не выдержало потрясений. Государыня захлебнулась собственной кровью – помощник коменданта, веселый матрос Муромцев, по-бандитски перерезал женщине горло кортиком. Царевны метнулись к родителям, бросились на колени, пачкая свои белые платья красным. По ним уже прицельно стреляли из винтовок. Отчего-то пули отскакивали от девушек, заставляя убийц звереть и грязно ругаться. Комиссар Разин хладнокровно схватил младшую царевну за руку, другой зафиксировал голову, сгреб в кисть пышные короткие волосы. Егорьевский приставил к ее виску револьвер. Кровавый ручеек заструился по белоснежной скуле, Люба откинулась на оседающую на грязный пол, с ножом по рукоятку в яремной ямке, Надежду. Вера остановилась напротив комиссара, скорбно взглянула прямо в глаза Павлу.

Великий князь подскочил в постели. На светлеющем небе гасли звезды. Павел стонал и плакал, зарываясь лицом в мокрую подушку, до белых костяшек сжимал кулаки. Кошмар казался слишком реальным. Молодой человек был уверен, что видел тот самый сон-предвидение, которых не бывает. Слезы лились, не переставая, щекотали впалые щеки, пропадали в черной бороде. Из-под матраса, где лежал пакет с документами, Павел вытащил небольшую икону Спасителя, греческого письма, принадлежавшую когда-то матери. Маленькая деревянная доска с темным ликом пахла можжевельником и сандаловым маслом. Павел сполз на пол, на колени, вспоминая сразу все слова о прощении, о спасении, о смирении.

Наутро, с кругами под безумными глазами, Павел примчался в знакомый особняк и первый, кого он увидел, был доктор Ясенев, о чем-то яростно спорящий с комендантом. Великий князь вздохнул и весело поздоровался с охранниками, мимо которых только что промчался с перекошенным лицом.

– А, товарищ Дмитриев! – увидел Павла Егорьевский. – Чего-то не в свою смену?

– Домохозяйка вот уже полчаса ссорится с молочницей. Сбежал подальше от бабской свары, - бодро доложил находчивый Павел.

Комендант засмеялся, распушая усы.

– Это ты прав, ПалДмитрич, - заметил высунувшийся из окна бравый матрос Муромцев. – Не постоишь ли на посту, пока я отбегу по малой нужде?

Павел ловко перехватил винтовку, заходя в дом, мимо спешащего наружу матроса, ответил на его быстрое рукопожатие, хотя желал бы выбить его кисти из суставов – на всякий случай.

– Музыкальный час, - презрительно пояснил комендант исполняемую на фортепиано пьесу Чайковского, доносящуюся из приоткрытой двери гостиной. – Ты как насчет звуков инструмента? Голова не болит? А то немногие выдерживают.

Павел пожал плечами.

– А меня в сон клонит, - позевывая, высказался Егорьевский. – Оставлю тебя ненадолго одного, товарищ Разин просил зайти в кабинет.

За время нахождения в особняке, начальники охранного отряда обзавелись собственными помещениями, расположенными в полуподвале. При воспоминании о том самом месте, Павел слегка изменился в лице. Комендант ободряюще хлопнул его по плечу.

– Да не переживай, я быстро обернусь!

Егорьевский исчез за поворотом, ведущим к подвалу, а дверь в гостиную приоткрылась шире. Звуки фортепиано усилились. Теперь было слышно, как тихо по-английски переговаривались государыня и царевны, как доктор что-то возбужденно шептал по поводу недавнего разговора с комендантом. Павел с любопытством заглянул в гостиную и увидел прислонившегося к косяку плечом государя, который словно внимательно слушал пьесу.

– Видел, как ты в дом с винтовкой направлялся. Что-то плохо выглядишь, - так, чтобы слышал один Павел, сказал Федор Николаевич.

– Плохой сон приснился, - не стал лгать Павел.

Государь быстро взглянул в тревожные глаза молодого человека.

– Тебя никогда не посещали мысли о совершении страшной ошибки, которая теперь тащит за собой в пропасть и тебя, и остальных? И что, только жертвуя своей жизнью, возможно хоть как-то привести в равновесия те качели, что раскачал?

Павел закусил губу, а государь незаметно покачал головой.

– Молчи, Павлуша. Я знаю тебя так же хорошо, как и ты меня. И потому я благословлю и отпущу Веру. Но ты понимаешь, что это надо сделать втайне от государыни?

Павел кивнул, не сразу отвечая от переполнивших чувств. Наконец, прошептал, услышав громкие шаги из коридора.

– Я выберу день, в самое ближайшее время. Пора действовать. А сейчас неплохо бы устроить небольшую ссору. Допустим, я возмутился ужасным и бесцельным бряцанием по клавишам.

– Вы ничего не понимаете, молодой человек, - тут же громко отреагировал государь. – Людям, лишенным элементарного музыкального образования, не говоря уже о слухе, не понять величие Чайковского.

– Объяснять это мужикам – пустая трата времени, дорогой, - моментально по-английски отозвалась из комнаты государыня.

– О чем спор? – весело поинтересовался подошедший Егорьевский.

– Правы вы были, товарищ комендант, - поморщился Павел. – Нет никаких сил слушать эту музыку господскую. Сплошное издевательство над людьми. Да и гражданка арестованная возмущается. Только разобрать не могу, не по-нашему матерится-то.

– И тут ссору нашел. Не твой день сегодня, товарищ Дмитриев!
– захохотал комендант и, завидев Муромцева, отпустил Павла домой.