Комендант внимательно посмотрел на Павла изжелта-карими глазами и кивнул.

– Пожалуй, в твоих словах есть доля правды. Но не думай, что раз он тихий, то и проблем нет. На подходе к городу белые отряды собираются, еле их атаки отбиваем. Ждем со дня на день наших бойцов с Поволжья. Наверное, придется скоро город отстаивать, а причина – вот здесь, в этом доме. Не будет от белогвардейцев покоя, пока сам бывший и его семья живы.

Вышедший из здания государь выглядел удрученным. Молча кивнул Павлу, вежливо поздоровался с Егорьевским. Комендант важно надул щеки.

– Виделись уже сегодня, гражданин арестованный. Вот товарища вам выносливого в подручные подобрал. Выполняйте его команды, тогда у вас будет шанс получить дополнительное время для прогулки.

Федор Николаевич улыбнулся детской потерянной улыбкой, а Павел ощутил, как ярость на самодовольного простолюдина начала застилать глаза. Он оскалился, отгоняя дурное желание огреть коменданта чем-нибудь тяжелым, чтобы не забывался перед государем. Егорьевский принял гримасу «красноармейца» за одобрение и отошел к конвою, громко перераспределяя силы.

– Что, тяжела шпионская доля, Павлуша? – тихо поинтересовался государь, мгновенно поняв состояние родственника.

– Вот олух, - отозвался Павел о коменданте, понемногу приходя в прежнее состояние. – Нелегко вам приходится, дядя. Что-то в последнее время они совсем не церемонятся.

Государь уверенно сделал первое точное движение пилой.

– Ты и сам знаешь, что это означает. А расскажи-ка ты лучше, дорогой Ромео, о своем плане. У тебя ведь есть план?

Павел удивленно взглянул на Федора Николаевича. Государь незаметно усмехался в усы.

– Я хорошо тебя знаю, ты сначала все хорошенько обдумаешь и лишь потом предлагаешь готовое решение. Раз просишь отдать Веру, то значит, подготовится уже. Наверное, нечто изящное, в стиле «Маскарада»?

– Скорее, «Двенадцатой ночи», - поневоле принимая заданный дядей легкий тон светских салонов, отозвался Павел.

– Подмена? – ухватил суть государь.

– Угу.

Павел не торопясь и даже в ритм распиловке, рассказал о своей встрече в имении (без уточнения, в чьем) с удивительной садовницей, упуская детали, но сохраняя основной смысл.

Когда молодой человек, наконец, выдохся и сделал паузу в своем монологе, Государь вытер влажный лоб рукавом потертой гимнастерки.

– Отстраненно говоря, у режиссера этой пьесы весьма дурной вкус, - заметил он не без иронии. Павел согласно кивнул.

– О да, постановка так себе. Вы знаете, я не фаталист, но девочка встретилась слишком вовремя, и я не мог не включить ее в основной актерский состав. Она сирота и никому не нужна, но тем не менее, была бережно выращена, словно дикая роза среди прекрасных сортовых. И при правильной подаче, следуя тому же сравнению, ее можно выдать за культурное растение.

Государь покачал головой.

– Все это неправильно. И с точки зрения морали общей, и личной.

– Ее разум не понимает ответственности и приличий, - наблюдая, как из-под острых зубьев сыпались светлые опилки, выговорил Павел. – Варя слушается своих господ и по-детски почитает Бога. А обожает вас, государь. Государыню. Великих княжон и цесаревича. Я не знаю, кто привил ей эти чувства, но она искренне молится за вас и по-настоящему интересуется только вашей жизнью, словно близкими родственниками.

Федор Николаевич вздрогнул и опустил пилу. Павел видел, его слова производили нужное впечатление.

– За время дороги я плохо сошелся с Варей. Я не понимаю блаженных, а она явно из их числа – ума нет, одна оголенная душа. Мы ее учили, но я не знаю, насколько уроки задержались в ее голове, и как эта девица будет вести себя, когда окажется в вашем окружении. Она называет вас и государыню папой и мамой. Мне от этого жутко.

Федор Николаевич посмотрел Павлу в глаза и потер лицо ладонями. Великий князь знал этот жест - так государь невольно выражал свое вероятное согласие в сложных ситуациях. В душе вспыхнула благодарность Иммануилу, ведь это хитрый князь Бахетов подсказал другу научить наивную девушку странному обращению к державной чете. Напоминание о Еремее Заплатине, который также называл Федора Николаевича и Софью Александровну «папой и мамой», сработало - государь крепко задумался. Работа продолжилась в молчании.

Вечером Павел воспользовался приглашением командира охранного отряда попариться в маленькой баньке на заднем дворе. Мыло, судя по запаху и качеству, было реквизировано красноармейцами из государевых сундуков. Воровство среди конвоя не поощрялось, но, по русской традиции и для общего пользования, имело место. Зато веники были хороши – свежие, самосрезанные, отменно вымоченные.

Удачно примостившись рядом с довольным парной и березовым массажем комиссаром Разиным, Павел ненавязчиво добился разрешения показать именитому доктору цесаревича свою «сестрицу» для консультации.