На порядок уставший Чонгук отступает назад, садится на постель, и мы почему-то следуем за ним. Я снова оказываюсь с чужим телом на «ты», распласталась на коленях блондина, кусаю его фаланги, незначительно скребу ногтями по запястьям, зацепиться не за что, а мужские взбухшие вены лучший релаксатор, почти первозданный шедевр, если не искусство скульптуры. Калейдоскоп меняет картинку, открываются новые пазлы, фрагменты туманности, Ким входит спереди, ему же тоже положено место? Никто не спорит, я снова проникаюсь пошлыми шлепками, на стены не поглядываю из собственного чувства достоинства, ловлю носом запах тонкого парфюма, он ещё присутствует и меня щекочет. По окну застучали первые раскатистые капли, и рыкнул гром. Я немного успокоилась, заслышав знакомую музыкальную инстументалку природы. Чудится мне, небо большой душ, а земля грязный перепачканный бензиновым цветом поддон, где перемешиваются людские тела, скинутые в водный слив на радостях и по везению. Иного выхода не наблюдается, и даже не предусматривается правилами использования.

Чонгуковские губы совсем другие, целуют спину неизбежно и затравленно повторно, до дыр стирая кожу и собирая дрожь в тотальном насыщении. В них отопления наверно столько же, но я не признаюсь, буду мерзнуть, и вкушать свою непобедимость. Ещё не всё кончается, нам дружно аплодируют со стороны всё те же зрители, прискорбно занявшие свои балконные места. Глинтвейна мне, побольше, я прошу, пожалуйста. На ломанном английском, норвежском, старорусском. Согреться и упиться, мнимо задержаться в патоке забвения – по возвращению никто не ждёт, а даже если ожидает, мне лучше потоптаться у дверей, и подождать, когда меня уже проводят до других ворот сверкающих, последних и с размахом слёзным, и грандиозным, как само мирское бытие.

Я умру от разрыва аорты, сомнений быть не может. Вечер особого сорта почти на закате. В меру чувственная, тёплая и ясная эйфория закончится, а мгла рассеется перед глазами, и только тогда придёт конкретное понятие. Я пока не знаю какое, боюсь даже заикнуться. Хэсон не говорил мне, что когда занимаешься сексом, разрешается выцеловывать тело как икону и ногти впивать на лад бешеного зверя, в волосах находить веретено опоры, родинки подсчитывать с чисто любопытной основы, а потом ложиться спать и одеялом укрываться, подушку поправлять и гладить голову, чтобы удержать лишённую ума. И вроде бы даже не преступление, не кара небесная, не горькая осунувшаяся подсистема. Лицо трагедии действительно во всей своей красе предстало.

Два профиля мужчины и ни в одно я не гляжу. Не буду трогать плечи, и обхватывать за шею, не пожелаю «спокойной ночи» и сольюсь с тишиной как со второй кожей. Хэсон не учил меня, что перед сном надо прижиматься теснее и шептать неразборчиво-фразово. Я отпихиваю, толкаюсь, сбрасываю, верчусь, кручусь и в сто тысячный заход проигрываю. Намертво впечатываюсь в прохладный матрас и вспоминаю номер Чимина по памяти. Психотерапевт обязан слушать пациентов и дать совет..

«Со смертью не всё кончается?»

Надо убедительно.. Чтоб я поверила и на глазах расплакалась.

========== 10.my name is ==========

Metallic Falcons – Nighttime And Morning

Не могут люди вечно быть живыми,

Но счастлив тот, чье будут помнить имя.

Алишер Навои

Бесшумно выбираясь из плена чужих переплетённых разбросанных рук, я даже не разбудила Тэхёна с Чонгуком, на радостях своему везению, приходящему через раз и в особенно безвыходные моменты. Наверняка у злодеев сон прелестно глубокий, не такой чуткий, как у нормальных людей, подверженных укорам совести. Но мне так только на руку (спокойнее) – некультурно будить сладко-спящих и ворошить их помятые лица, взлохмаченные волосы, оставленные полоски на лице от подушки и лицезреть недовольные физиономии, в довесок с мучительными утренними объяснениями, какими-то доводами или серой правдой, мне абсолютно не сдавшейся. Сердце и так быстроходное, куда разгоняться быстрее и брать обороты на длинные дистанции?
– поднимать пыль над головой и трясти воздух словами бессмысленности. Ведь если бы смысл был, он хотя бы поприветствовал из угла снятой шляпой и грязными сапогами. Обозначил мои недочёты и красной пастой поставил указатели верного пути. Пока что путь виднелся в одну сторону, как ни банально - в сторону двери на выход (ещё пешком, а не ногами вперёд).

Собрав раскиданные вещи, попутно вспоминая как они были скинуты и что за этим шло, собрав осадочные фрагменты вчерашнего инцидента, усмехнувшись фееричному финалу отпуска на Донбэк, я вышла из комнаты, наглядевшись на портрет трагедии в двух заключённых оболочках, безобидно сопевших в своём без зазрении: совести, грубости, глупости, тщетности. Забежав в номер по соседству, я так же задержалась недолго. Кто знает, возможно, сон рукой снимет у кого-нибудь раньше, прежде чем я успею замести следы своего пребывания. Тяжёлая укулеле теперь действительно отягощала спину, давила непосильным притяжением к земли, и вовсе не потому, что тело само по себе вредничало: позабыто ныло в каждой косточке, позвонке и мышце, отдавалось всполохами усталости. Но физическая боль – ерунда стократная, куда ей, глупышке, до масштабов сердечных – душевных, венозно-порезанных, прям до погибели.

В шесть утра меня не особо ждали на ресепшне, однако я сдала свой судьбоносный сто двадцать четвёртый ключик с радостным упоением (бежала без оглядки не только от смерти), оплатила прожитые дни тэхёновскими деньгами (жанр: комедия), в сотый раз посетовала на ненормальность происходящего и отошла в сторону, чтобы набрать номер медика со стажем. Будить строго запрещено и записано от руки на бумажке во избежании провалов в памяти, но мне нравилось нарушать собственные правила, в этом была своя прелесть, мазохистническое копание в непоколебимых устоях – смехота-то какая.

Чимин почему-то был не заспан, не весел – метал по серединке, и тащил спортивную сумку по лестнице, наконец, засияв на горизонте тёмными джинсами, безобразно разорванными на коленках, как у какого-нибудь мальчишки. Спрашивать не было необходимости, почему Пак тоже выселялся из отеля, усадил меня в свой автомобиль без вопросов, и ободряюще похлопал по ладони, забирая частичку моих переживаний. Но их на самом деле, этих частичек, было бессчётное количество одинаково тревожных. Забирай хоть сколько, и всё равно не жалко, и всё равно ворох в пакете, заворачивай в подарок и дари соседям с ложкой дёгтя.