В горящих праведным гневом глазах старухи читалась невысказанная просьба. Закат склонил голову.

— Прости, добрая женщина. Я не смогу отомстить за него. Я не убью ни одного рыцаря.

— Я не знаю, что ты будешь делать, — она покачала головой, не желая его слушать, — но это не важно. Я сердцем чувствую, что ты отомстишь за моего ребенка. Этой веры мне достаточно. Поэтому одевайся и иди. Сейчас, пока я не начала сомневаться в своих словах.

Он повиновался, сменив плащ и штаны, натянул на сбитые пятки тонкие, явно дорогие сапоги. Только рубашку оставил свою — она была достаточно светлой и ее скрывал плащ, а он не хотел выбрасывать подарок Пая, прошедший с ним через все земли ордена.

Переодевшись, тихо поблагодарил старуху, но она отмахнулась. Почти вытолкала его за порог, захлопнула дверь. Закат, спускаясь с высокого крыльца, слышал, как старуха судорожно всхлипывает в сенях.

Она не хотела, чтобы он видел ее слезы, чтобы пытался утешить. Да и что он мог сказать женщине, потерявшей взрослого, счастливого уже ребенка? Разве что исполнить ее желание — насколько это было возможно.

Стражники на воротах в этот раз не задавали вопросов, молча опустили копья. Закат перешагнул через них, наконец оказавшись внутри городских стен.

Здесь не было окраин. Не было нищих, гадателей, даже играющих на улице детей. Мостовую словно с щелоком вымыли, дома разве что не светились, светлые до рези в глазах. Кое-где встречались на стенах рисунки и барельефы — все похожие, рыцари и солнца, золотые, иногда красные. Люди сторонились путника: его выдавало лицо и то, как он смотрел по сторонам, а более всего — длинные пряди черных волос, выбивающиеся из-под капюшона. Какая-то женщина привлекла к себе дочь, заставила отвести взгляд.

— Мама, кто это?

— Чужак. Не смотри, маленькая, а то испачкаешься.

Закат грустно улыбнулся, задержал взгляд на заготовленных дровах и столбе на лобном месте в центре площади. Обогнул ее, нырнув дальше в сплетение улиц.

Светлая судьба, что стало с этим местом?

— Господин, мой сосед завел черную кошку, я видел, она лежала на окне…

Красивая белокурая девица тянулась к уху рыцаря, прикрывая рот ладонью, и все равно шептала слишком громко.

Закат прошел мимо. Он помнил Светокамень другим — тогда, когда пролетал над ним на драконе. Тогда, когда этот город сдался его армии после долгой осады, но на требование предоставить для казни шестерых зачинщиков сопротивления — по одному за каждый потраченный год, — вышли все, от мала до велика.

Даже он, Темный властелин, оценил. Все равно выдернул из толпы шестерых и казнил — хотя они своим жестом дали ему право убить всех. Тогда жители Светокамня, выдерживавшие осаду столько лет, смотрели ему в лицо, все как один, и отказывались выдавать друг друга.

Неужели за две сотни лет все могло так измениться?

Улица шла в гору, мостовая превратилась в лестницу, целые этажи домов сходили на нет, скрываясь под землей. У стены остановился старик, оперся о нее. Тут же отдернул руку под возмущенный возглас из окна. Закат шагнул было к нему, но, наткнувшись на испуганный взгляд, отступил. Прошел дальше. Не выдержав, оглянулся. Старик стоял, дрожа, мимо проходили люди. Никто не подавал руку, чтобы поддержать его, напротив, сторонились, будто немощь и старость были заразной болезнью. Закат закрыл глаза. Он должен был пройти мимо, как все.

Не смог. Невозможно было сделать это во второй раз, он и без того чувствовал себя так, словно предал старика в предместьях — совсем не похожего на этого, и все же неуловимо такого же. Неправильного с точки зрения людей, истово верящих в законы светлых рыцарей.

Закат спустился на пару ступеней, протянул ладонь.

— Обопритесь на меня. Не беспокойтесь, вы не испачкаетесь.

Старик решился не сразу, но все же сухие пальцы наконец коснулись ладони Заката.

— Да пребудет с вами свет! Мне всего лишь вот до того дома на холме добраться надо, там внучка живет.

Они пошли вверх, Закат подстраивался под шаг старика. Спросил:

— Почему никто не помог вам?

Тот засмеялся тихонько, крепче сжал подставленный локоть.

— Вы чужак, у вас черные волосы. А вокруг себя видите людей, которые за белизной одежд прячут сердца, — он указал на свою макушку, где лысина боролась с неряшливо отросшими седыми волосами. — Видите? Я не стрижен. У меня нет сил и средств, чтобы закрасить седину, и мне не повезло, что она серая, а не серебряная. Поэтому мне не подают руки. Поэтому я не боюсь испачкаться — для нашего светлого города я и так достаточно замаран.

Закат склонил голову. Снова вспомнились слова Щуки, оставшиеся в таком далеком, простом и легком прошлом. Рыбак из деревни у стен Черного замка был прав. Законы света не имели к свету никакого отношения. Здесь, в самом сердце светлых земель, это было видно особенно ярко.

— И так всегда было?..

— Нет, — едва слышно, причудливым изменчивым эхом отозвался старик. Вздохнул, подняв изборожденное морщинами лицо к ясному небу, будто спрашивая у него совета. Набравшись смелости, обвел дрожащей рукой улицу. — Даже стены не всегда были белыми. Еще на моей памяти, лет пятьдесят назад, этот город был намного ярче… А вот дети мои уже не застали. Магистр тогда сказал, пусть наша столица оправдывает свое название. У нас, мол, светлые земли, нужно чтобы сразу было ясно, почему светлые… Тогда и виру наложили на темное, а если кто на соседа наговаривает — доносчику десятина от виры полагается. Сейчас еще немного спокойней, рыцарей в городе мало. С тех пор, как эту бедную девочку привезли, они сначала в цитадели заперлись, будто осады ждали. Потом, наоборот, магистр взялся по соседним городам разъезжать. Третьего дня только вернется.