— У вас есть какие-то идеи о том, почему вы не помните этот период?

Я глубоко вдохнул. Если этот человек собирается мне помочь, он должен знать хотя бы часть правды.

— Да. Это должно быть как-то связано с природой сознания. Я тогда участвовал в качестве подопытного в эксперименте в Университете Манитобы, и его эффект был таков, что я оказался в состоянии философского зомби.

— Вы меня разыгрываете. Вы про Чалмерса и всю эту чушь?

— Да, именно так. В течение тех шести месяцев свет у меня горел, но никого не было дома, и я не помню ничего из того периода. И всё же философский зомби должен иметь какую-то память — иначе его поведение не будет неотличимо от поведения обычного человека. Я ходил на занятия, общался с людьми, даже завёл отношения с девушкой — и память о том времени должна была где-то храниться. Но убейте меня, я не могу до неё добраться.

Намбутири медленно кивнул.

— У всех есть воспоминания, до которых мы не можем добраться. Для большинства из нас это всё, что было с нами до трех лет; в этом возрасте мы переключаемся с визуальной индексации воспоминаний на вербальную. Это переключение происходит в то же время, когда дети начинают заводить воображаемых друзей — и это вполне логично: у них начинается внутренний монолог, но они пока не понимают, что обращаются к самим себе.

— Согласно Джулиану Джейнсу, — сказал я, имея в виду автора одной из моих любимых книг: «Возникновение сознания в процессе краха бикамерального разума».

— Именно. Так вот, вербальное индексирование гораздо более эффективно, и поэтому, как только вы набираете существенный словарный запас, вы переключаетесь на него. Гораздо легче сказать про себя «Вспомни дом, в котором жил мой друг Анил», чем перебирать образы всех домов, когда-либо засевшие у вас в памяти, в надежде на совпадение. Но, вы ведь знаете, есть взрослые, которые продолжают индексировать свою память визуально. Вы читали Тэмпл Грандин? Знаменитую аутистку?

Я кивнул и назвал её самую известную книгу:

— «Мыслить образами».

— Именно. И она, по-видимому, так и делает. — Он положил руки на подлокотники кресла и подался вперёд, словно хотел сообщить какой-то секрет. — Вы также знаете, что я достиг прорыва в неврологии благодаря серии прискорбных инцидентов — удача для нас, учёных, но часто большое горе для пациентов. Вы знаете, как редки случаи ретроградной амнезии — за пределами мыльных опер, разумеется. Вообразите, как трудно найти кого-то, находящегося глубоко в аутическом спектре и страдающего ею. Однако у одного из моих пациентов оказалось именно такое расстройство. Несчастная женщина перенесла травматическую операцию на мозге после аварии на мотоцикле; не могла вспомнить ничего, предшествующего столкновению. Вся её жизнь оказалась, по сути, стёрта.

— Как у лейтенанта Ухуры в «Подменыше».

Я ожидал обычного непонимающего взгляда, как правило, следующего за моими отсылками к «всё, что мне нужно знать о жизни, я узнал из сериала “Стартрек”», но к моему удивлению Намбутири ткнул в меня пальцем и воскликнул:

— Именно! В том эпизоде Номад якобы стёр всю её память. Но на самом деле скорее всего случилось тоже самое, что происходит, когда вы форматируете жёсткий диск. Обычное форматирование не очищает диск; оно лишь уничтожает таблицу размещения файлов — по сути, индекс. Все остальные нули и единицы остаются на своих местах, благодаря чему вы читаете о том, как полиции удалось восстановить файлы, которые, как думал преступник, он уничтожил. Это и произошло с лейтенантом Ухурой: индексная таблица её памяти была уничтожена, но сама память осталась цела — что объясняет её присутствие на своём посту на мостике «Энтерпрайза» в следующем эпизоде. Так вот, то же самое случилось и с той женщиной, что разбилась на мотоцикле. Её память всё ещё была при ней, но индекс этой памяти — в её случае, как аутистки — огромный визуальный индекс — был повреждён в результате аварии. Однако c помощью разновидности монреальского метода я смог помочь ей вновь получить доступ к её памяти.

— Вы имеете в виду прямое электрическое стимулирование мозга? Как у Уайлдера Пенфилда? «Чувствую запах подгоревшего тоста» и всё такое?

— Да. Конечно, мы далеко ушли со времён Пенфилда. Нам не нужно вскрывать череп, чтобы произвести стимуляцию. Но главная красота всего этого, открывшаяся нам благодаря случаю, о котором я рассказывал, в том, что визуальный индекс, не используемый большинством людей, физически отделён от вербального. Так что в вашем случае… сколько вам лет?

— Тридцать девять.

— Отлично. В вашем случае нам не придётся рыться в тридцати шести годах памяти, проиндексированной вербально. Если я прав, то вся память, что вы сформировали, находясь в состоянии философского зомби, будет доступна посредством визуального индекса. Мы не будем искать шестимесячную иглу в тридцатидевятилетнем стогу сена. Воспоминания о тех шести месяцах 2001 года, или, по крайней мере, их индекс, будет смешан лишь с гораздо более давней памятью, и поскольку эта память о раннем детстве, её будет легко опознать как не относящуюся к нашей текущей задаче.

— Превосходно, превосходно. Спасибо.

— У вас есть свежая МРТ?

— Нет.

— Ладно. У меня есть знакомая в больнице Святого Бонифация. Давайте я позвоню ей и узнаю, не сможет ли она втиснуть вас в расписание. — Он взял телефонную трубку и куда-то позвонил; я слышал лишь то, что говорил он.

— Привет, Бренда, это Бхадеш. Слушай, мне нужно сделать МРТ одному… моему пациенту, и мне бы не хотелось… что? Правда? Погоди-ка. — Он прижал трубку к груди. — Как быстро вы доберётесь отсюда до Святого Бонифация?