«Странно было видеть всех этих бедняков, выползших из своих нор. Сюда сошлись и старухи, которые целыми днями пряли в темных переулках, пришел шарманщик, шарманка которого была величиной с орган, пришел и молодой странствующий мандолинист из Неаполя, известный своими выдумками. Все слепые, расслабленные, все не имеющие крова, все, кто собирал себе на обед щавель, растущий при дороге, каменщик, зарабатывающий в день одну лиру, на которую он должен был прокормить шестерых детей — все были приглашены и пришли на праздник.

«Нищета вывела свои полки перед английской синьориной. У кого есть такое войско, как у нищеты! Но на один день английская синьорина могла победить его.

«Она основательно приготовилась к борьбе и победе. Вся площадь была заставлена накрытыми столами. Все каменные скамьи, тянущиеся вдоль стен собора, были уставлены бочонками с вином. Пустой женский монастырь она обратила в кухни и столовые. Вся иностранная колония в Диаманте повязалась белыми фартуками и раздавала кушанья. А остальные жители Диаманте, которые живут в достатке, прохаживались по площади в качестве зрителей.

«О, в зрителях недостатка не было! Зрителями были и величественная Этна и сверкающее солнце! И красные горы и древний храм Вулкана, посвященный теперь Сан-Паскале! И никогда еще им не приходилось видеть, чтобы все Диаманте было сыто. Никто из них не думал до сих пор, что сами они стали бы прекраснее, если бы ими любовались люди сытые, которым голод не кричит в уши и не гонится за ними по пятам.

«Но заметьте себе одно! Как ни была замечательна и могущественна эта синьорина, она была все-таки очень некрасива. Несмотря на всю свою власть, она не была ни привлекательна, ни приветлива. В ее приказаниях не было ласки, и не было радости в ее наградах. У нее было тяжелое, неповоротливое тело, и такой же тяжелой и неповоротливой была и ее душа.

«Но в день обеда для бедняков она словно преобразилась. На нашем острове живет рыцарский народ. Никто из всех бедняков не дал ей почувствовать, что она оказывает ему благодеяние. Они поклонялись ей, но только как женщине.

«Они сели за ее стол, как равные ей. Они обращались с ней, как гости с хозяйкой. «Сегодня я оказываю тебе честь, приходя к тебе. А завтра ты окажешь мне эту честь». — Да, именно так, а не иначе.

«Она стояла на высокой лестнице ратуши и оглядывала столы. И, когда старому столяру, сидевшему на верхнем конце стола, наполнили стакан, он поднялся с своего места, поклонился ей и сказал:

— Пью за ваше здоровье, синьорина!

Его примеру последовали и другие: они прижимали руку к сердцу и кланялись ей. Может быть, для нее было бы хорошо, если бы она раньше в своей жизни встречала такое выражение рыцарских чувств. Зачем мужчины ее родины заставили ее забыть, что женщины созданы для поклонения?

«Здесь, казалось, все пылали к ней тихим обожанием. Так обращаются с женщинами на нашем благородном острове. Чем только они не одарили ее за кушанья и вина, какими она угощала их! Они наградили ее молодостью, живостью ума и великой честью быть обожаемой. Они говорили ей речи: «Благородная синьорина, вы, приехавшая к нам из-за моря, вы, полюбившая Сицилию»… и так далее, и так далее. И она показала, что умеет краснеть. И, когда кончили говорить, на устах английской синьорины заиграла улыбка. Она помолодела на двадцать лет. Вот чего ей не хватало в жизни!

«Тут был молодой погонщик ослов, который всегда провожает английских дам к Тre Castagni. И он всегда влюбляется в них, прежде чем с ними расстаться. И теперь его глаза вдруг открылись на великую благодетельницу. Не одно только стройное тело и нежная кожа достойны поклонения, можно поклониться также силе и энергии. Погонщик ослов вдруг уронил ножик и вилку и, опершись локтями на стол, пристально уставился на нее. Его движение заразило всех. Английской синьорине становилось жарко от всех этих горящих взоров, направленных на нее.

«Но не только бедняки поклонялись ей. Адвокат Уго Фавара подошел и шепнул ей, что она была истинным провидением для его бедной страны и для него. «Если бы я раньше встретил женщину, подобную вам»… — сказал он.

«Представьте себе старую птицу, которая много лет сидит в клетке, взъерошенная, потерявшая перья и окраску. И вдруг кто-то приходит, ласково гладит и возвращает ей прежний блестящий вид. Представьте себе это, синьора!

«Тогда и мандолинист из Неаполя взял свою мандолину и запел. Вы знаете, как при пении он разевает свой большой рот и какие безобразные слова он произносит. Большею частью он похож на извивающегося червя. Но разве вы не заметили, что из глаз его смотрит ангел? Ангел, оплакивающий свое падение и преисполненный блаженного безумия. В этот вечер он был ангелом. Он вдохновенно поднял голову, его вялое тело окрепло и выпрямилось в гордой осанке. Его мертвенно бледные щеки окрасились румянцем. И он пел, пел так хорошо, что казалось, звуки подобно искрам слетают с его губ и ликующе разносятся по воздуху.

«С наступлением ночи все отправились в греческий театр. Это было главной частью праздника. И чего только там не было!

«Она пригласила русскую певицу и немецкого куплетиста, английских боксеров и американского фокусника. Но что все это было в сравнении с серебристым лунным светом и воспоминаниями, связанными с этим местом! Сидя на каменных скамьях своего древнего театра и глядя на прекрасную панораму, открывающуюся перед ними между полуразрушенными колоннами театра, они снова почувствовали себя греками, носителями культуры.