«Бедняки не скупились на выражения радости, охватившей их. Они были неутомимы в криках восторга и рукоплесканиях. Выходившие на эстраду сходили с нее при громких выражениях одобрения.

«Кто-то попросил андийскую синьорину также выступить. Ведь весь этот восторг относится только к ней. Она должна испытать его на себе. Ей говорили, как это опьяняет, возносит и радует.

«Эта мысль понравилась ей. Она сейчас же согласилась. Когда-то в молодости она пела, а англичанки никогда не смущаются петь. В другое время она не сделала бы этого, но она была в таком хорошем настроении и ей так хотелось спеть что-нибудь всем этим людям, которые так любят ее.

«Она выступила последней. Вы можете себе представить, что значит выступать на такой древней сцене! Здесь была зарыта живой Антигона и принесена в жертву Ифигения. Но английская синьорина бесстрашно вступила на нее, чтобы принять все знаки восторга.

«Когда она вышла, разразилась целая буря. Все готовы были протоптать землю, чтобы выразить ей свой восторг.

«Это была чудная минута. Она стояла на сцепе, Этна служила ей задними планом, а море боковыми кулисами. Перед ней на заросших травою скамьях сидела побежденная нищета, и она чувствовала, что все Диаманте лежит у ее ног.

«Она выбрала Беллини, нашего Беллини! Она хотела быть любезной и поэтому она спела Беллини, который погребен здесь под Этной и которого мы знаем наизусть ноту за нотой.

«Ну, разумеется, синьорина, она не умела петь! Она вышла на сцену, только чтобы принять поклонение толпы. Она хотела дать выразиться любви народа к ней. И она пела плохо и фальшиво. А слушатели знали каждую ноту.

«Мандолиниста из Неаполя первый стал строить гримасы и взял на мандолине такую же фальшивую ноту, как и спетую англичанкой. Потом начал смеяться в свой платок человек, у которого был рак на лице. А потом и погонщик ослов начал громко аплодировать.

«Тут поднялись все. Это было несправедливо, но они этого не понимали. На земле древних греков не должны выступать варвары, поющие фальшиво. Донна Пепа и донна Тура смеялись так, как они еще не смеялись в своей жизни. «Ни одного верного звука! Клянусь Мадонной и Сан-Паскале, ни одного верного звука!»

«Раз в жизни наелись они досыта. И это опьянило их и помутило их рассудок. А почему же им и не смеяться? Ведь их кормили не затем, чтобы потом терзать их уши! Разве они не могли защищаться смехом, разве они не вправе свистать и шикать? И почему бы им не хохотать до безумия, развалившись на скамьях. Ведь они не рабы английской синьорины.

«Это ошеломило ее. Это было так неожиданно, что сразу она не могла даже понять, почему свистят? Должно быть, внизу происходит что-нибудь, чего она не видит. Она допела арию до конца. Она была уверена, что этот смех к ней не относится.

«Когда она замолчала, разразилась целая буря аплодисментов. Теперь она начала понимать. Факелы и лунный свет светили настолько ясно, что она видела, как люди корчились от смеха. Теперь, перестав петь, она слышала их насмешки и издевательства. Все они были обращены на нее. Она бросилась со сцены. Ей казалось, что Этна дрожит от смеха и море сверкает улыбками.

«Но дело принимало дурной оборот. Бедняки никогда еще так не веселились, и они хотели прослушать ее еще раз. Они вызывали ее, они кричали: «Браво! Бис! Да capo!» Они не хотели лишить себя такого удовольствия. А она почти теряла сознание. Вокруг нее ревела целая буря. Они кричали, ревели, требуя повторения. Внезапно все превратилось в древний цирк. Она должна была выйти на растерзание диким зверям.

«Шум и крики становились все громче и неистовее. Другие участники представления испугались и просили ее уступить. Ей казалось, что они убьют ее, если она не исполнит их желания.

«Она поплелась на сцену и очутилась перед лицом толпы, незнающей пощады. Она пела, потому что народ хотел веселиться. Это было ужаснее всего! Она пела, потому что боялась их и не смела им противоречить. Она была среди них одинокой чужестранкой, ее некому было защитить, и это наводило на нее страх. А они все смеялись и смеялись.

«Во все время ее пения стоял стон от криков, свистков и хохота. Никто не жалел ее. Может быть, она в первый раз в жизни почувствовала потребность в чьем-нибудь участии…

«Разумеется, она на следующий же день собралась уезжать. Она не могла больше оставаться в Диаманте. Но когда она сказала об этом адвокату Фавара, он стал умолять ее остаться и попросил ее руки.

«Он хорошо выбрал время. Она дала ему свое согласие и вышла за него замуж.

«Но с этого времени она перестала строить дворцы и бороться с нищетой. Ее не привлекало больше быть королевой Диаманте. Поверите ли, она перестала даже показываться на улице и жила замкнуто у себя в доме, как истинная сицилианка.