— Лили, — вновь протянула МакКиннон.

— Я не знаю, Марлин. Это…это намного труднее, чем кажется. Понимаешь, я боюсь. Боюсь, что Поттер прав, Господи, что будет тогда? Очередное разочарование? Боль? Я не хочу этого. Уж лучше ни на что не надеяться, ничего не хотеть, чем терпеть такой исход. Совершая ошибки, мы платим слишком большую цену. Я не хочу этого.

— Но ведь только боль и ошибки делают тебя человеком. Неужели ты думаешь, что лучше быть чудовищем, чем человеком?

Голубые глаза с ужасом поглядели на нее. Эванс прискорбно молчала, долго раздумывая над словами блондинки. С одной стороны все что она сказала, было очевидным, но сейчас, когда Лили подробно раскладывала их на кусочки, в голове появлялись все новые вопросы.

— Если такова цена быть человеком, то я понимаю чудовищ, которые убили в себе все святое. — Холодно проговорила она.

— У плохих не бывает хорошего конца…

— А у хороших думаешь да? — насмешливо протянула Лили. — Марлин, очнись, посмотри. Кто страдает во всех войнах? Кто погибает ради всеобщего блага? Кто не получает ничего?

— Но ведь все не всегда так печально, — пролепетала МакКиннон. — Рано или поздно все получают по заслугам.

— Но какой ценой, — грустно произнесла Эванс. Она взяла свой чемодан и направилась к двери. Взвившись за ручку, рыжеволосая развернулась и посмотрела на Марлин. — Спасибо тебе, — тихо, очень тихо произнесла она. — За все.

Лили хлопнула дверью прежде, чем блондинка успела что-либо ответить. Рыжеволосая направилась к кабинету Макгонагалл, которая должна была сопровождать учеников к поезду, а в ее сердце звенела печаль, которая никак не давала покоя. По пути она увидела Северуса, который был настолько увлечен разговором с Говордом Мальсибером, что даже не заметил ее. А ведь раньше все было по-другому.

Раньше все казалось ужасным, но сейчас девушка отчетливо понимала, что это был не предел. Все так быстро изменилось. Некогда родные люди стали обычными знакомыми, а те, чье присутствие в ее жизни казалось нереальным — одними из близких. На ее душе стало совсем тоскливо и одиноко, а внутри кто-то железными когтями сдирает кожу с головы. Внутри — руины с очертаниями почти незаметной жизни. Снаружи — страдания. Вечная мука, вечные муки, постоянная боль. Припадки — бессмысленность. Вперёд — куда? Сказать — одна.

Слишком тихо. Иногда она понимает что в тишине крики громче, вспышки ярче, луна ослепительней, воздух холодней. Жизнь проходит медлительней, а впечатления — тонущая вязь.

А ещё эти проклятые мысли. Холодные лезвия по венам. Лихорадка, наносящая борьбу разума и воображения. Игра. Она убийственно несправедлива. Шаг, в пропасть. Бездействие — уныние. Жизнь — кошмар. Мир слишком невесомый. Пустая тишина, переполненная воспоминаниями. Никто ведь не знает. Никто не понимал и сейчас не поймёт, а почему? Потому что это — истинное безумие

Лили остановилась возле группки учеников, которых отправляют домой. В последний раз девушка окинула взглядом холодные, каменные и родные стены Хогвартса. И да, она могла поспорить, что из окна пустым и привычно бездонным взглядом на нее смотрели глаза, цвета кофе.

========== Побег. Часть первая. ==========

Это так странно, приезжать в место, которое ненавидишь и проклинаешь по ночам. И вроде даешь себе клятву, отчаянное обещание, что ноги твоей не будет в этом городе, но все же, ты поразительно странным образом оказываешься именно здесь — в городе, чьи огни и машины до тошнотворности напоминают тебе о минувших днях. И в сердце такое ощущение…такое соленное и горькое, что ты, забывая о прохожих, о ленивых машинистах, закрываешь глаза и пытаешься дышать. Холодные капли неприветливо падают на пальто, моча его, заставляя Лили Эванс задрожать и сжать покрасневшие руки в кулаки. Она вновь здесь, в городе, который навсегда отпечатался в ее мыслях, как город-кошмар, Эванс смотрит на давно заученные кварталы, дорожки, улицы и никак не может до конца понять, осознать, что она приехала к отцу. К человеку, который убежал от нее, который испортил ей жизнь, который свел ее мать к алкоголю. И сейчас, Лили с сомнением понимает, что то письмо может оказаться липовым, и что никакой Эдвард Эванс не писал ей, не выводил изящные петельки и закорючки.

Сильный ветер подул прямо в лицо, и его порывы, словно лезвия, резали ее румяные щечки. Она пошла, медленно, аккуратно переставляя стопу, и вышла на знакомую улицу. Ничего не изменилось. Кругом сугробы, не расчищенные дорожки, из домов вылетает нецензурная лексика. Некоторые давно развалились от времени, в других сломаны рамы окон, выбиты двери. Кругом пьяный смех и пошлые хихиканья. Лили пошла к дому номер пятнадцать, потому что она не могла просто взять и не посмотреть на дом, в котором проживала свои последние часы ее мать, которая Эванс не любила, но точно уважала.

Дверь свисала с одной петли. Девушка ледяными пальцами толкнула ее на бок и зашла вовнутрь. На пороге грязь и снег. Обои разорваны, кругом осколки: от бутылок, окон и прочей ерунды.

В доме было удивительно тихо, ведь Лили была почти уверена, что настигнет кого-нибудь в этом заброшенном доме. Она качнулась и зашла в гостиную. Здесь уже явно кто-то постарался до нее. Подушки дивана были порваны, и вокруг лежал гусиный пух. Вещей в самой комнате почти не было. Фотографии свалены на пол, шторы небрежно валялись на полу и кругом грязь от немытых подошв.

С уст сорвался обреченный вздох, а в сердце противно защипало. Лили последний раз оглядела свою обитель, не решаясь подняться на второй этаж. Она вышла на улицу и вновь поежилась от декабрьского холода. Развернулась и пошла в совершенно незнакомое направление, а именно к дому отца, который находился в богатеньком районе, в нескольких километрах от сюда. Лили ходила все так же странно, шатаясь, наступая в сугробы, проваливаясь, проклиная все на свете, когда комки снега проникали под куртку. Хотелось лечь спать, закрыть глаза и никогда не просыпаться, чтобы больше никогда не ощущать эти серые дни, эту пустота, которая граничит с вечностью.