– Каковы границы моей свободы?

– О чем ты?

– Понимаете, я могу создать культ, который превратится в секту уничтожителей, поклоняющихся хаосу и смерти. Без страха и моральных ограничений. Они будут творить, что захотят.

– Кажется, мы поняли. Если ставить проблему таким боком, то краеугольным камнем твоего учения должно стать сострадание ко всему живому. В остальном действуй на свое усмотрение.

 Как просто - сказать! Онерон застыл, пронзенный одной очень значимой мыслью, которая прямо относилась к эри, их судьбе, и он опасался поднять глаза на этих псевдо людей. Мысль формулировала модель человеческого поведения по отношению к Симбиоте и ее мегаспорам. Ее эхо и раньше звучало в голове человека, но он сразу отметал ее прочь. Она была неприятной, но реальной, как ссадина, и, так же как и зарубцевавшаяся ссадина, зудела. Возникала снова и снова.

– Вероятный сценарий, - пошевелившись, сказал Од-Лек.
– Мы ждали что-то подобное. Мы знаем. Нет нужды утаивать.

Онерон осторожно отлепил взгляд от пола и невыносимо долго, словно тяжелую гирю, волок его вверх, к бутафорскому лицу, к этой гримасе, к этим вязким глазам.

– Я.. такое тоже может... произойти...
– виновато пробормотал он.

– Может. Инстинкт убийцы есть в каждом из вас, включая тебя. Мы будем следить за его проявлениями в человечестве.

Если бы эри произнес это с гневом, Онерон беспокоился бы меньше. Спокойный, деловой тон Чужого вгонял его в оцепенение. Сходное чувство он испытывал в тот раз, когда Шис нес свою вахту возле его постели, присутствующий и отсутствующий одновременно. Но - совершающий нечто скрытое от человека. Как раз это «нечто» и пугало полковника больше всего.

Тело после долгих часов неподвижного сидения онемело. Он встал, растер больную ногу и стал прохаживаться по мансарде. Трость осталась возле кресла не случайно; он, прихрамывая, размеренно перемещался в поле зрения эри. Никак не поменяв положение тел с самого начала разговора, Чужие бесстрастно взирали на него. Отзвука шагов не было, лишь шуршание одежды и дыхание доказывали Онерону, что он еще не оглох в этой стерильной тишине.

– Когда я впервые увидел модуль, - человек глянул на эри, - мои подчиненные загружали его на платформу. Сначала я не мог понять, что это такое. Модуль не был похож ни на одну из наших, даже самых старых машин. Какие-то стальные перекладины, корпус как барабан, костные наросты, один из которых обломан посередине, а другой опален. Сверху торчал огрызок продолговатого крана, или прибора. В общем, нелепая конструкция. Я подошел поближе - хотел приглядеться к модулю как следует. И еще до того, как заметил золоченую обшарпанную пластинку с иероглифами и схемами, меня посетила одна мысль. Хочу подчеркнуть. Она возникла до того, как я понял, откуда модуль - это важно.

Онерон мимолетно посмотрел на эри, убедился, что они слышат, с успехом имитируя статуи. У одного из изваяний открылся рот:

– Какая мысль?

– У меня возникло ощущение, что модуль живой, - в тишине звуки собственного голоса показались ему слишком резкими. Онерон нервно рассмеялся, качая головой. Какой же бред он несет!

– В каком смысле живой?

– Мне показалось, он чувствует мой запах. Или мои мысли, - человек осмелился посмотреть прямо в глаза Леку.
– Тот эпизод вспомнился мне потому, что сейчас он раскрылся под новым углом. Тогда я подумал: чушь. Совпадение. И при этом чувствовал связующую нить. Будто эта штуковина была тем же звеном в цепи, что и я, но невероятно отдаленным, и будто это звено вырвало и зашвырнуло очень далеко, а потом его, как бумеранг, принесло обратно...

– Так ты думал в прошлой жизни?

– Да.

– Что изменилось с тех пор?

– Метод действия, - голос Онерона окреп.
– Это было не совпадение. Я уверен. Он меня выбрал. На моем месте мог оказаться кто угодно, любой кадровый офицер флота, но в тот момент к месту встречи подошел именно мой корабль. Этот металлический чурбан словно просчитал мои действия на сотню шагов вперед, знал, что я защищу и отпущу его. Я говорю о предопределенности, о пересечении событийных линий. Точно так же вы знаете - для предстоящей затеи сойду только я и никто другой. И не потому, что я единственный живой человек. Вы знаете, что я сделаю все как надо. Вопрос в том, кто определяет все эти события и выстраивает их в последовательность. Кто или что. Почему и зачем это нужно.

Завершив круг, бывший полковник космического флота Септа Унии осторожно, превозмогая боль, погрузился обратно в кресло.

– Обидно чувствовать себя марионеткой в руках высших сил, - горько добавил он.

– Со, ты веришь в богов?

– Нет, - улыбнулся Онерон.
– Все гораздо проще.

Он продолжал:

– У меня была жизнь. Обычная жизнь. Жены и трое детей. А потом я потерял кое-что. Потерял сам себя. Получается, нынешний я - это даже не я, а кто-то другой. Симулякр с рудиментной памятью. Вырванный из привычного мне мира, без права на уничтожение. Такие простые вещи. Но вам этого не понять...

– Расскажи про свою семью, - попросил Лек. Добавив: - Если можешь.

– Зачем? Вы копались в моих мозгах, наверно, все там вверх дном перевернули. Вы знаете про мою семью достаточно.

– Нет. Это другое. Просто сухие факты. Поделись с нами своими эмоциями. Поведай нам, какими ты видел своих близких.

Онерон вскипел. Как тонко улавливали эти существа его душевное состояние! Словно понимали, как сильно терзают его воспоминания, которыми не с кем поделиться. Онерон поразмыслил и, отбросив сомнение, решил, что делает это исключительно для себя.

– Зерга, - произнес он. Вдруг пленка оконного занавеса моргнула, подернулась зернистой рябью, выводя на поверхности знакомые черты лица. Онерон видел, как лицо и часть груди проступают наружу, приобретают цвет, глубину и объем, а потом оживают. Онерон видел ожившую Зергу. Изображение женщины слегка колебалось, некоторые черточки трепетали, создавая иллюзию движения всей картинки.

– Как это?

– Проекция, - пояснил Шис.
– Визуализация мысленного образа.

Онерон вглядывался в изображение и все яснее понимал, что всегда видел Зергу именно такой. Этот выплеснутый на экран образ давно и прочно засел в его голове. Всегда присутствовал там, с самого момента их встречи. Соломенные волосы, пронзительно глубокие синие глаза, пикантно искривленный нос, острый подбородок, изящные губы. Несмотря на свой тридцатилетний возраст, в момент их встречи Зерга была стройной как девочка. Она была очень пунктуальной по жизни. Её окружал образцовый порядок, и этому установленному порядку подчинялось все. Разумеется, это имело границы; не превращалось в чопорность, и Зерга организовывала жизнь семьи так, как требовалось. Все вещи при ней были на своих местах, казалось, что она составляет сложнейший узор их быта, замысловатый, но красивый и элегантный. Она вообще отличалась элегантностью, такой небрежной, что это вызывало восхищение у знакомых людей. Она была образцовой матерью для своих детей и умелой наставницей - для отпрыска Фелены. Как и всякий живой человек, она обладала слабостями и изъянами, и как всякий нормальный мужчина, Со мог замечать или не замечать их - в зависимости от настроения.